Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Гоблин, скривившись, спрыгивает с карниза. Я в последний раз тормошу Гундрука: нет, валяется как бревно! И с Немцовым наверняка то же самое. Нужно действовать самому – немедленно.

Точно герой кинофильма, засовываю подушку под одеяло, ставлю его на кровати колом – пускай Пелагея Никитична, если заглянет, думает, что там я. А сам, выскользнув из палаты, тихонько крадусь по коридору ко входной двери в медблок. Добравшись до ниши, пытаюсь «прощупать» охранника, не показываясь ему на глаза. Может, спит?.. Да нет, судя по рисунку дыхания, бодрствует. Может, заставить его чихать, чтоб отвлекся? Нет. К нему магию к нему не применишь – браслет сразу тревогу поднимет. А вот к окружающей обстановке…

В той нише‑каморке, где засел охранник, тоже есть и окно, и форточка. И щели! Разгоняю сквозняк.

«У‑у‑у!» – ревет ветер в щелях. Реально громко, как в замке с привидениями!

Охранник, судя по звуку, подскочил на стуле – и, моя ставка на это, развернулся в сторону окна.

А я, пригнувшись, бесшумно пробегаю мимо его закутка в тамбур входной двери. Получилось!

Мягко жму на ручку – заперто! Неужели подвел Степка?

Но в это время снаружи слышится какое‑то шебуршание, и я чувствую легкие эфирные колебания. И что‑то, кажется, в замке щелкнуло!

Снова нажимаю на ручку – успех, открыто! Охранник сейчас как раз пытается справиться с дребезжащей форточкой и, хочется верить, не услышал, как я выбрался наружу. Но всё равно: хватаю Степку в охапку, толкаю за угол, порывом ветра уничтожаю следы на крыльце. Окольной дорогой бежим с ним к казарме, но внутрь я не захожу.

Мне‑то не сама казарма нужна – а подсобка. Там – Дверь! Наследство Данилы Тормоза. Короткое время колеблюсь: брать ли с собой в подземелья кого‑то еще? И решаю, что нет. Гундрук в отключке, Степка свое отношение к Аглае явно выразил, Карлос… ну его. Перед этим активистом еще Дверь палить – совершенно лишнее…

И трудно признаться себе, что мой главный мотив идти в одиночку – не в этом. Просто я чувствую, что был неправ по отношению к Аглае. Что если б не та безобразная сцена – эльфийка не потеряла бы самоконтроль, не перекинулась в дичь. И не оказалась бы пленницей Скомороха. Значит, спасти ее из лап вербовщиков – моя задача. Именно моя. Ну а что касается Шурика… Я теперь аэромант второй ступни, черт побери! Неужели с гоблином не разберусь, пускай и с тренированным? Главное – не опоздать…

Хлопаю Степку по руке:

– Спасибо тебе, братишка! Кстати, спички есть? – там, внизу, мы с Макаром вычерпали у фонаря весь заряд. А запасенные мною свечи и спички кончились еще раньше, ушли на создание романтической обстановки в купальне.

Гоблин морщится. Потому что спички в колонии – ценность! Я видел, курильщики добывали огонь, поджигая от лампочки кусок ваты – лишь бы спичку не тратить. Не все же тут пироманты! Но у Степки всегда полно в карманах всякого барахла.

– Есть у тебя, Степан, спички, по глазам вижу! Давай их сюда.

Гоблин со вздохом вручает мне коробок.

– Всё, и шуруй в казарму. Не пали меня. Бегом, я тебе сказал!

Может, надо было помягче, но я прямо шкурой чувствую, как утекает время. Если Чугай отправит Аглаю за пределы колонии, покупателю… Тогда я уже не смогу помочь.

Степан, фыркнув, идет прочь. Я ныряю в подсобку.

Данилина дверь послушно впускает меня в подземелья.

Торопливо бреду туда, где в секретной нише стоит каменный ящик. Иногда чиркаю спичкой, но в основном – в темноте: сквозняк дает мне почувствовать очертания туннелей. Здесь.

«Пусть‑кость, открой путь по слову моему…»

Каменный гроб совершенно пуст. Даже крышка сдвинута.

…Но рядом с ящиком на полу валяется сережка. Сережка Аглаи. Одно из перышек – багровое от крови.

* * *

И куда теперь⁈ Помнится, Немцов говорил – подземелье само по себе неглубокое. То есть глубокое, но, конечно же, не бездонное. Таинственным и запутанным лабиринтом его делает кое‑кто . Чертов йар‑хасут со своими пространственными аномалиями! Чугай. И он же, согласно догадкам Немцова, работает последним звеном в цепи похитителей. Отсюда, из подземелий, переправляет проданных в рабство магов за пределы колонии.

Но с Батоном он не торопился! Специально, чтобы поторговаться со мной.

И сейчас – я готов поставить в заклад родовое имение! – сейчас Чугай тоже не спешит. Ждет. Мотает мне нервы. Рассчитывает на сделку.

Аглая – она еще здесь, внизу.

Хоть и не в ящике.

Поэтому, перестав дергаться, твердым шагом я иду прочь из этой каменной клети.

Иду уверенно, не чиркая суетливо спичками. Чего мне в этих подземельях бояться? Я – Строганов! Это мои подземелья. Как было в том фильме: «я и есть самое страшное зло в этой долине!»

Иду в зал, где издревле совершалась Мена. Говорить с местным князьком йар‑хасут нужно там.

* * *

Воздух внутри просторного зала с барельефами и алтарем словно слегка гудит. Сквозняки носятся по залу, закручиваются вокруг алтаря, соревнуются, кто залетит выше – под самый свод.

Хрустит под ногами каменная крошка.

Дойдя до каменной чаши, останавливаюсь. И, помедлив пару мгновений, раскатисто извещаю:

– Йар‑хасут Чугай! Я, Егор Строганов, наследник рода Строгановых, призываю тебя, чтобы совершить мену. Явись!

У этого подземного чёрта, небось, еще какие‑то титулы есть йар‑хасутские. Ну да ничего! – и без титулов не облезет. Не облезет, а вылезет!

И чёрт вылезает.

Опять слышатся смешки, хмыканье – ну а потом колебания воздуха сообщают мне: йар‑хасут стоит напротив. С той стороны алтаря. Сквозняк нащупал его.

– Я, Владыка Чугай, прибыл по слову просителя, – доносится из темноты. – И готов тебя выслушать. Говори!

– Я тут не проситель. Ты об этом прекрасно знаешь.

Как же меня утомили эти игрища – всякий болотный бомж мнит себя королем. И норовит чужие границы на прочность проверить. И ведь приходится играть с ними по этим правилам! А то съедят.

– Свет включи, Чугай. Или в темноте будем разговаривать?

Снова звучит смешок.

– Свет за отдельную плату. Мена?

Вздыхаю.

– Послушай, Чугай. Вот ты любишь трындеть, какой ты тут независимый, суверенный от Нижних Владык и почти равен им. К тебе пришел Строганов. А ты свет, бляха‑муха, включить жлобишься. Тебе самому как? Нигде не жмет?

Пауза.

Потом мало‑помалу зал начинает наполняться светом. Он льется из пятен, плавающих под потолком – точно из прорех… в воздухе.

Чугай с дерзким видом стоит напротив меня – этакий наполеончик. Наряд у него сегодня другой, новый, но такой же стильный. Сюртук, лосины, остроносые туфли, под сюртуком – майка в сеточку. Седые волосы зачесаны в кок. Точно сошел с высокого подиума, где всякий трэш выдается за проявление тонкого вкуса.

Глаза у Чугая сегодня не как у козы, то бишь без квадратных зрачков. Такие же, как и у других йар‑хасут – покрыты бельмами. Не стал тратить ману на оптические эффекты! При этом на лбу у него замечаю очки в леопардовой оправе: ба‑а! Да я же такие Сопле дарил! Вон и бирка висит!

– Откуда очки? – интересуюсь у собеседника. – Где Сопля? Неужто ограбил его?

– Йар‑засут никого не грабят, – делает отрицающий жест Чугай. – Выменял!

– Тут я, Егор Парфёнович, – раздается из‑под барельефа, где скачут воины в круглых шапках, а маленькие сгорбленные фигуры по длинной лестнице уходят куда‑то вниз.

– Здорово, Сопля, как жизнь? Ты чего здесь делаешь? Как же госпожа Лозысян? Ну и вообще: ты, вроде как, социальный статус хотел поднять… Ну в смысле – понизить! В Срединные йар‑хасут перебраться! А вместо этого – снова тут! Как так, а?

– Дело в том, что Вышний Сопля наделал много долгов, – щерит жёлтые зубы Чугай. – Так просто закрыть их все у него не выходит. Вот и приходится служить разным хозяевам одновременно: и Лозысян, и мне… и другим. Верно, Вышний? Но это, мой юный друг, болтовня! Ты воззвал ко мне, чтобы заключить сделку. Дозрел, стало быть! Обсудим?