Пламенев. Книга XII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Около полутора сотен метров. Он видел сейчас всех троих: меня, Зверя и ее. И смотрел, надо думать, очень внимательно.

Уйти и увести их я теперь не мог — он уже все видел. Оставалось брать его здесь, и для этого у нас было главное: смотрящий, судя по его неподвижности, до сих пор считал себя невидимым.

Я встал, потянулся, взял секиру рабочим хватом и пошел от торосов прочь, в лес, уводя за собой его взгляд. Вирр поднялся следом лениво, вразвалку. Агата осталась сидеть, как я ей и сказал через связь.

Лес сразу от опушки был частый и не такой крупный, так что кроны смыкались плотно, снег под ними лежал не такой глубокий и тише отзывался на шаг. На втором десятке шагов, за первым же толстым стволом, Вирр ушел в рывок.

Беззвучно, одним длинным, текучим движением влево и назад, по своей охотничьей дуге. Четырехметровый Зверь растворился в подлеске, как ложка соли в ведре, и даже я, знавший, куда смотреть, почти сразу его потерял. Его задачей было обойти преследователя с юга и погнать на меня.

На счете сорок со стороны Стены коротко и страшно рявкнуло. Я тут же развернулся и дал взрыв во всю силу.

Когда вылетел из леса, по опушке уже бежал человек. Дух его горел теперь в открытую, весь вложенный в ноги, хотя всю дорогу сюда мое зрение не находило его вовсе. А за ним, отрезая от юга, от Стены, двигался Вирр — вполсилы, широкими скачками.

Увидев меня, преследователь дернулся вбок, но мой огонь стеной лег ему под ноги. Он оступился, покатился, резко вскочил, сунул руку за пазуху.

Я был быстрее. Взрыв, шаг, и моя ладонь сжала его запястье, не дав руке выйти из-под тонкой брони, покрытой слоем меха, а вторая взяла за ворот и поставила его на колени.

— Тихо, — сказал я. — Тихо ты, понял?

Он был обыкновенный. Лет сорок, лицо обветренное, непримечательное. Может, я и видел его в Улье, а может, и нет. Стоял на коленях он смирно, дышал глубоко и мерно, смотрел на меня прямо, без страха. Слишком спокойно смотрел.

— Чей ты? — спросил я.

Он улыбнулся. Криво, одним углом рта и воскликнул:

— Поздно!

Дух его схлопнулся. Весь, разом, внутрь, и все горение его ушло в одну точку внутри груди. Я рванул свой Дух ему в тело, гася, давя, но гасить было уже нечего. Он обмяк у меня в руках, изо рта толкнулась темная кровь, глаза остановились. Я разжал пальцы, отбрасывая от себя труп.

Техника. Вшитая в самого человека, взведенная заранее и сработавшая по его воле раньше, чем я успел вмешаться. Если бы его послал Морозов или Орлы, такого жестокого метода избежать допроса можно было не ждать. А значит, вариант оставался один: Черная Кость.

Вирр подошел и встал рядом, глядя на тело без выражения. Подошла и Агата. Встала над мертвым, наклонила голову, и ноздри ее дрогнули. Через связь пришла мысль от нее: в человеке было что-то знакомое ей, это она и ощутила.

Кость. Здесь, в Улье, с интересом лично ко мне. Конечно, после черепахи было бы странно, если бы они за мной не смотрели, так что этому я почти не удивился.

Холод по спине шел от другого. Их явно очень интересовало, чем я занимаюсь во время своих вылазок, и ради этого они даже были готовы послать за мной смертника. Это было не слишком приятно, мягко говоря. Теперь за каждым своим шагом стоило следить втрое внимательнее.

А еще нельзя было упускать то, что Агата его учуяла, когда не смогли ни я, ни Вирр. «Что-то знакомое». Что может быть знакомого в бойце Черной Кости? У рядовых или тем более у просто завербованных Костью агентов, не было черного Духа, как у Загородского или того парня, что оставил мне ожог на левой руке.

Я перебирал это так и этак, и вывод выходил один: Кость метит своих. Чем-то малым, каплей того же Черного Духа или родственной ему дряни. Метит, чтобы свои узнавали своих там, где нельзя ни говорить, ни показывать.

Человек такую каплю не почует никогда. А она почуяла, вероятно, из-за своей уникальной природы и того, что Кость свои уникальные техники строит на силах Зверей, которым она является кем-то вроде пращура. Если это правда, то у меня на руках оказалось то, чего нет ни у Орлов, ни у Империи со всеми ее Сферами.

У меня был живой нюх на людей Кости.

Я посмотрел на Агату. Она уже потеряла к телу интерес и вернулась к вяленому мясу.

В идеале было проверить ее на других. Провести мимо строя и просто слушать. Но сейчас Агату нельзя вводить в крепость, нельзя показывать ни одному человеку. Да и водить полторы тысячи человек мимо нее по тайге я не могу.

Чтобы проверить Улей, надо распоряжаться Ульем. Его составом, его выходами, его нарядами. Значит, сначала Улей должен стать моим, а проверка потом.

Я поднялся. Все остальное было вопросом не сегодняшнего дня. А на сегодня оставалась еще работа руками. Тело нельзя было оставлять, так что я просто спалил его дотла.

Полторы недели после сожженного тела прошли тихо.

Я жил, как решил тогда, у остывшего кострища. Втрое внимательнее. Смотрел, кто садится со мной на вагонетку и кто с нее сходит. Помнил, чьи смены совпадали с моими выходами за Стену, и сверял это по журналу у дежурного.

Отмечал взгляды в столовой, которые задерживались на мне чуть дольше, чем стоило бы. Ничего. Либо за мной больше не ходили, либо ходили так, что оставалось надеяться только на нюх Агаты.

Ссору с Морозовым я не торопил, хотя соблазн был, и немалый. Каждый спокойный день Кость в Улье жила своей жизнью, а я не знал о ней ничего. Но спор, раздутый на пустом месте, люди чуют быстро, и под подозрение первым попадает тот, кто его раздул.

Начни я цепляться к коменданту без причины, и гарнизон встал бы не за меня. Так что просто ждал. Повод рано или поздно должен был прийти сам, и я собирался его не проворонить.

А пока ждал, смотрел на самого Морозова. Службу он тянул на совесть, придраться было не к чему — я честно искал. Но было и нечто особенное в его стиле.

Сводки в Духовщину он писал сам, не доверяя писарю, и, если верить кое-каким слухам, переписывал набело, если оставался недоволен хоть строкой. Наградные листы выписывал крайне неохотно не только мне, если только адресат не был из Кавелиных или какого-нибудь столичного клана. В целом о столице он говорил заметно чаще, чем просила служба, и всякий раз чуть менялся голосом.

Похоже, комендатура на краю планеты была для него ступенью, а не домом, как южный форпост для Ольги, и засиживаться на этой ступени Морозов не собирался. Он явно был карьеристом и метил высоко.

Вот тут его и можно было брать. Не на службе. А на том, как сильно он хотел отсюда наверх.

И вот, в конце недели дежурный по связи принес новость, которую к ужину обсуждала уже вся крепость. К нам направлялась комиссия из самой столицы. Я выслушал, доел и подумал, что повод, кажется, приехал ко мне сам. Оставалось его встретить.

План у меня в целом уже был. Миша был Кавелиным, и через него я собирался подступиться к чиновникам комиссии на виду у всех. Морозов, которому такое внимание было очень нужно, обязательно начал бы ревновать. Дальше оставалось подталкивать, пока комендант сам не покажет себя гарнизону мелочным и вредным. Некрасивый план. Но рабочий.

Однако вечером того же дня, когда я стоял на дежурстве, со стороны Улья пришла вагонетка, с которой на площадку спрыгнул Норов. Он кивнул мне, неспешно прошел вдоль кромки, глянул на пушку, полистал журнал у смотровой щели. Проверка постов — годный предлог.

— Порядок образцовый, — сказал он, возвращая журнал на место. — Впрочем, я не за этим.

— Догадываюсь, — сказал я. — Комиссия?

— Комиссия. — Он встал рядом со мной у щели лицом к тайге и негромко заговорил: — Про то, что она едет, знает уже вся Стена. А вот зачем она едет, не знает, пожалуй, никто. Даже Морозов. Расскажу, пока нам не мешают.

Я молча повернулся к нему. Он смотрел в тайгу, и лицо у него было самое будничное, с каким говорят о погоде и нарядах.

— Вы, Александр, тут стоите смены и думаете, наверное, что планета живет своей жизнью, а вы — своей. Так вот, это не совсем так. Кость что-то взрывает почти каждый месяц, то на одном континенте, то на другом. Люди читают сводки, люди хоронят близких, люди задают вопросы, и властям надо им что-то отвечать. А отвечать, по совести, почти нечем. Хотя далеко не все теракты оказываются успешны, за последние года полтора у Империи появился, кажется, лишь один случай, когда Костям всерьез дали по зубам.