Великий дирижёр - Редькин Сергей В.

— Тебе стоит попробовать с карамелью, дорогая, — взволнованно предложила Вероника, беря свою тарелку. — Он просто неземной.

— М-да, так себе интервенция, — с улыбкой сказал Сэм, разливая кофе по чашкам.

Глава 10

Винсент Аддарио всегда считал себя чрезвычайно везучим человеком. Он был первым в своём музыкальном классе, вдохновенно играл на скрипке в подростковом возрасте и какое-то время был солистом после победы в региональном конкурсе. Он даже не слишком расстроился, когда его агент сказал, что сольная карьера скоро закончится, потому что он уже присмотрел себе многообещающие прослушивания в приличных оркестрах.

Винсент всегда знал, что в конце концов станет великим концертмейстером, и верил, что работать с великими дирижёрами — его судьба. Поэтому, когда один из его бывших, хорошо осведомлённых коллег рассказал ему о предстоящем, секретном прослушивании на должность концертмейстера, Винсент с радостью согласился прийти на встречу в неизвестное ему место, хотя было уже поздно. Это был уникальный шанс, и Винсент не хотел его упускать. Следуя совету коллеги, Винсент держал встречу в секрете, не желая сглазить свой шанс получить то, чего он так сильно хотел. Наконец-то публика по достоинству оценит его старую скрипку, которую одолжила Винсенту одна богатая дама, верившая в него всё это время.

Коллега ждал его в условленном месте, и Винсент почувствовал щекочущее волнение в животе, предвкушая большие перемены. Коллега проводил его к двери в здании из красного кирпича, похожем на старый склад, и позволил Винсенту войти первым. Винсент уловил от коллеги запах алкоголя. Он может позволить себе выпить в это время. Он же не на прослушивании, — с улыбкой подумал Винсент. Самому ему тоже не мешало бы выпить, чтобы успокоить нервы. Возможно, он сделает это позже, после того, как получит место?

Как только Винсент шагнул внутрь, он почувствовал что-то холодное вокруг шеи. Когда он попробовал дотронуться, чтобы понять, что это, он почувствовал сильный толчок в спину, и предмет вокруг шеи стал невыносимо тугим, впиваясь в плоть с мучительной болью. Винсент попытался снять его, но не смог ухватиться пальцами и почувствовал, как таинственный предмет врезается всё глубже. Он хотел закричать о помощи, но не мог издать ни звука, так как у него перехватило дыхание. Винсент метался взад и вперед, пытаясь вырваться, но его держали мёртвой хваткой, словно в тисках. Пока его тело боролось за жизнь, часть его сознания ещё не понимала, что происходит; всё казалось слишком сюрреалистичным.

Вот и не сглазил, — подумал Винсент в последний раз перед тем, как его душа покинула бренное тело.

Глава 11

Себастьян был взволнован — наконец-то появился кто-то, с кем он может работать над своим произведением. Коллега-музыкант, способный понять масштаб проекта. Первая репетиция должна была состояться в святилище музыки, и они, несомненно, чудесно проведут время, разбирая концерт Себастьяна. Великий Дирижёр настоятельно рекомендовал этого музыканта как искусного интерпретатора, способного читать мысли композитора. К этому случаю Себастьян отутюжил одну из двух своих белых рубашек и надел её с чёрными брюками. Лидия была бы довольна.

Себастьян прибрал в комнате для репетиций и собрал нотный пульт, который купил накануне. На него он поставил копию своего концерта и принёс с верхнего этажа регулируемый стул. Себастьян не знал наверняка, что его будущий коллега предпочтёт из напитков, поэтому на всякий случай приготовил воду, безалкогольные напитки и свежий кофе. Марта помогла ему с этим. Она также приготовила свой удивительный травяной чай, чтобы успокоить нервы. Этот чай каждый раз помогал Себастьяну перед встречами с Великим Дирижёром — он отлично расслаблял.

В голове у него уже созрел план: они оба сделают необходимую разминку, прежде чем приступят к работе над шедевром. Великий Дирижёр сообщил Себастьяну, что этот музыкант прошёл строгий отбор, освободился от всех своих обязательств на время репетиций, ознакомился с произведением и не может дождаться встречи с ним.

Для Себастьяна было непривычно иметь весь дом в своём распоряжении. Его брат уехал в поездку и не будет присутствовать на репетициях, что его вполне устраивало. Прах матери теперь хранился в дешёвой урне в гостиной, и она тоже не будет доставлять хлопот.

В завещании Лидии не было никаких особых распоряжений, поэтому Себастьян решил, что лучше всего будет её кремировать. Ему нравилась японская философия, один из постулатов которой гласил, что важно не беспокоить других и не занимать в этой жизни лишнего места — то есть уменьшать беспорядок для обретения покоя и сосредоточенности. Превращение Лидии в горстку пепла идеально соответствовало этой идее. Никто не знает, когда наступит их последний день, но Лидия не считала себя обычным человеком даже в семьдесят лет и, очевидно, не планировала покидать этот мир так скоро. Родственников, которые могли бы оспорить решение Себастьяна, у него не было, а Полу было наплевать.

Внося последние штрихи в подготовку к репетиции, Себастьян осознал, что в его голове не звучит музыка. Это было довольно странно, потому что на фоне его мыслей обычно всегда что-то играло. Он попытался сосредоточиться и решить, что подойдёт для такого важного дня. На ум пришла прелюдия из Сюиты № 1 соль мажор Баха. Как только Себастьян вспомнил о ней, медленная и эмоциональная часть произведения начала течь в его сознании, исследуя весь диапазон виолончели. Затем последовала быстрая и технически сложная однотемная фуга, ведущая к мощной концовке. Возможно, медленное и торжественное начало – дуэт виолончели и скрипки – будет хорошей идеей для их репетиции. А может, им стоит сыграть всю сюиту целиком?

— Это было бы замечательно, — вслух сказал Себастьян. Затем он кивнул, словно предложение было сделано кем-то другим, и продолжил свои приготовления.

Он задумался над тем, что можно было бы предложить новому музыканту после репетиции и пожалел, что не спросил об этом Великого Дирижёра. Для Себастьяна было бы честью поселить коллегу в своём доме, поскольку комната Лидии пустовала. Он уже привёл её в идеальную чистоту, удалив все следы пожилой обитательницы и негативную энергию, которую, казалось, источали её вещи, загрязняя пространство, необходимое для художественного творчества. Себастьян оставил только одну деталь первоначального убранства — несколько старых чёрно-белых фотографий на стене. Это были свидетельства достижений Лидии — снимки с разными музыкантами, дирижёрами и её портреты за игрой на арфе. На них мать Себастьяна была молодой и улыбающейся, не похожей на ту старую и сварливую женщину, которая умерла пару недель назад. Себастьян подумал, что эти фото придавали комнате, в остальном ничем не примечательной, нечто особенное. Он поднялся наверх, чтобы взглянуть на них ещё раз.

— Ты всегда излучала негатив, — произнёс Себастьян, думая о матери и оглядывая комнату с большим окном (пустой подоконник, вытертый дочиста), заправленной двуспальной кроватью (новые простыни и наволочки), прикроватной тумбочкой (также пустой и вытертой), старым гардеробом (внутри – только деревянные вешалки), письменным столом (на котором осталась только лампа) и деревянным стулом.

Он вспомнил обвинения, которые Лидия когда-то бросала в адрес отца, упрекая его в том, что он разрушил её жизнь. В то время Себастьяну это казалось довольно странным, потому что отец, по его мнению, был живым воплощением доброты и терпения. Ну и что, что поп-музыка – The Beatles – нравилась ему больше, чем Бах? Что с того, что он хотел проводить время в парке, играя с сыном в мяч, вместо того чтобы заставлять его играть гаммы, пока пальцы не покроются волдырями? Делало ли это Стивена неудачником? Лидия, кажется, верила, что да.

В то время Себастьян никак не мог понять этого. Позже он осознал, насколько несправедлива была Лидия к его отцу. Он всегда подозревал, что проблемы с сердцем у Стивена были связаны далеко не только с работой, как объяснила ему мать на похоронах. Себастьян чувствовал, что её постоянные придирки понемногу подтачивали здоровье отца. Смерть Стивена всерьёз разозлила его брата. Пол поклялся больше никогда не разговаривать с Лидией. Казалось, он раз и навсегда вычеркнул мать из своей жизни — это было то, чего сам Себастьян так и не смог сделать.