Казанский мастер немного помолчал.
— Понял, — наконец сказал Валера. — Спасибо, что предупредил. Правда, моё зеркало в третьи руки не попадало, но буду за ним следить. Я тут, кстати, тоже не сижу сложа руки. У меня для тебя новость, я решил приехать на чемпионат по татуировке в Саратов. В следующую субботу, да? Я уже зарегистрировался, номинация «Этника и орнамент». Мой стиль как раз подходит.
Неожиданно.
— Отличная новость, — сказал я.
— А то, — хмыкнул Валера. — Заодно и увидимся, обсудим всё лично, а не по телефону. А то с этим Цехом вопросов продолжает быть больше, чем ответов. Верещагин что-то нашёл?
— Вроде как вышел на след ещё одного Осколка, но там всё непонятно, — сказал я. — Он в последний момент отказался от сделки. Теперь я думаю, не могли ли у него перекупить эту иглу те, кто тоже охотится за Осколками.
Хотя Верещагин явно мог предложить больше. Насколько же там должны быть неограниченные ресурсы?
Заодно я рассказал Валере про раскол Цеха на две фракции, и про записи отца Верещагина. Которые он мне отправил, но пока я больше ничего не смог расшифровать.
— Наследники тех самых мастеров из Цеха, которые хотели использовать его для своей выгоды, могли найти упоминания об Осколках в бумагах и включиться в игру, — высказал я предположение. — И теперь тоже начали искать их.
Версия была логичной. Картина складывалась всё яснее. Кто-то планомерно, методично собирал наследие Цеха. И этот кто-то уже работал и в Саратове, и в Казани.
— Тогда оба будем начеку, — сказал Валера. — Будем держать друг друга в курсе.
— Договорились, — сказал я. — В субботу тогда увидимся на Чемпионате.
Я убрал телефон. Чемпионат из профессионального соревнования постепенно превращался в нечто большее. Два носителя Осколков в одном месте. Оставалось надеяться, что там соберутся только татуировщики.
* * *
После всех этих дел я всё-таки позвал Вику прогуляться по набережной. Это стало моим любимым местом в городе. Волга поражала своей красотой.
Вика нервничала. Завтра у неё был экзамен по пирсингу, после которого она должна была стать сертифицированным пирсером. И это её сильно волновало.
— А вдруг я провалю? — взволнованно проговорила она. — Вдруг забуду что-то важное? Там же и теория, и практика. Вдруг рука дрогнет, и пирсинг сделать ровно не получится.
— Вика, — я повернулся к ней. — Ты уже делала прокол на живом человеке, и вышло отлично. Асептику и антисептику знаешь хорошо. И латекс весь издырявила. Ты справишься! Экзамен — это просто формальность.
— Формальность, на которой можно завалиться…
— Можно, — согласился я. — Если начать думать о провале вместо работы. Ты просто будь собой. Той Викой, которая делает ровные проколы и у которой не дрожат руки. И всё получится.
Она посмотрела на меня и улыбнулась. Мы продолжили нашу прогулку.
Я смотрел на Волгу и вспоминал другую реку. В моём мире она называлась Нева. И одну фрейлину, которая страшно боялась позировать для портрета. «Я некрасивая. У меня нос слишком длинный, глаза слишком маленькие. Вы меня только испортите». Я писал её портрет три сеанса. На первом она сидела как на казни. На втором начала разговаривать. А на третьем уже смеялась, глядя на почти готовую работу. «Вы нарисовали не лицо. Вы нарисовали душу».
Страх перед оценкой, одинаковый во все века. И лечится одним и тем же, делом.
— О чём задумался? — Вика посмотрела на меня.
— О том, как важно верить в себя, — ответил я. — И о том, что у тебя всё получится.
Вика улыбнулась и взяла меня под руку. Дальше мы снова пошли молча.
У спуска к воде играл уличный музыкант, мужчина с гитарой. Вика остановилась послушать.
— Знаешь, что я подумала? — сказала девушка, когда мы пошли дальше. — Вот он играет, и ему хорошо. Не важно, сколько людей слушает. А я весь день трясусь из-за экзамена, как будто от него зависит, умею я делать проколы или нет. Хотя я и так знаю, что умею.
— Вот именно, — сказал я. — Экзамен не делает тебя мастером. Он просто выдаёт бумагу, где будет написано то, каким мастером ты уже стала.
— Умеешь же ты сказать, — фыркнула Вика.
Мы ещё немного погуляли, а затем я проводил её до дома и отправился к себе.
* * *
В субботу практики у меня не было, и я с утра отправился в студию. Обстановка там сегодня была напряжённой. Лёха с самого утра тренировался на латексе, а в перерывах зубрил биологию, подготовка к медколледжу шла полным ходом.
Шут, которого я снова принёс из дома, активно помогал. Помощь заключалась в том, что котёнок ложился прямо на латекс и мурчал.
— Шут, имей совесть! — Лёха аккуратно переложил его на стул. — Мне тренироваться надо!
Котёнок выждал полминуты и снова улёгся на латекс.
— Он считает, что ты перерабатываешь, — прокомментировала Марина. — Кот плохого не посоветует.
Я только усмехнулся. На одиннадцать утра у меня был записан клиент. Мужчина лет сорока по имени Григорий.
Он сел в кресло и сложил руки на коленях. Как обычно, я дал клиенту время, чтобы собраться с мыслями и самому начать говорить. Лёха вертелся рядом, запоминая каждый шаг.
— Год назад мне пересадили сердце, — сказал Григорий. — Донорское. Я ждал его полтора года. Жил от обследования до обследования, с телефоном под подушкой, ждал звонка. И дождался.
В студии стало очень тихо. Даже Шут перестал издавать звуки.
— Я осознал это не сразу, — продолжил Григорий. — Я живу с сердцем незнакомого мне человека. Так положено, что я ничего про него не знаю. Каким он был человеком, что он делал, чем занимался. Только знаю, что его больше нет, а его сердце во мне. Это никогда не получится понять до конца. И я хочу татуировку, которая будет это отображать.
Я кивнул и взял в руки альбом. Идея пришла почти сразу.
— Смотрите, — я начал рисовать. — Сделаем две линии кардиограммы. Первая будет означать вашего донора. Она начнётся спокойными пиками, потом ритм станет реже, пики ниже… и линия оборвётся.
Григорий наклонился над альбомом. Я продолжил:
— Дальше идёт разрыв. Несколько миллиметров чистой кожи. Это пауза, миг между двумя жизнями. И потом начнётся вторая линия. Подхватит ритм, сама будет сначала тонкой, а потом всё толще и уверенней. Первый пик повторит форму последнего пика. Эхо прошлого человека в вашем сердце. И вот здесь напишем точную дату операции.
Он долго смотрел на эскиз. Потом молча кивнул. Слова здесь были не нужны.
Мы выбрали место, слева на груди, вдоль послеоперационного шрама. Я предложил пустить линию так, чтобы один из пиков аккуратно перешагнул через шрам, включая его в рисунок. Григорий согласился сразу же.
Я сбрил волосы на груди у мужчины, перевёл эскиз и надел монокль.
«Начертание активно».
Я работал предельно аккуратно. Это была простая работа, без теней, одна только линия. Но в этой линии и был весь смысл. Работать надо было медленно, кожа над грудиной была чувствительная, и работа требовала безупречного исполнения.
— Вы знаете, что самое странное? — в перерыве сказал Григорий. — Первые месяцы после операции я боялся своего сердца. Прислушивался к нему, и мне было как-то не по себе. А потом жена сказала одну вещь. Она сказала «Оно выбрало жить. Оно могло остановиться вместе со своим хозяином, а оно выбрало жить дальше с тобой. Так что не бойся его, а поблагодари». И я перестал бояться. Теперь мы с ним… договорились. Звучит странно, согласен. Но так оно и есть.
Я молча кивнул. За две жизни я слышал много рассуждений о душе и теле. Так что хорошо понимал смысл таких высказываний.
Последним я поставил крошечную точку в самом разрыве между линиями. Момент операции. Подписал дату, которую мне сказал Григорий.
