Наблюдатели - Сейменски Дарья

Она смотрела на него, и он видел, как идёт борьба между гордостью и материнским инстинктом. Инстинкт победил.

Глава 6. Осколки и зеркала

«Тот, кто смотрит в Зеркало Саргума, видит не свое отражение, а пропасть, из которой на него уже смотрит нечто иное.»

– Старая поговорка ловцов редкостей.

Два дня.

Сорок восемь часов, если быть точным.

Рейнольдс Никсон провёл их в своём личном аду, который пах не серой и пламенем, а остатками дорогого коньяка, стыдом и полным, оглушающим молчанием.

Первые сутки ушли на то, чтобы физически прийти в себя. Тело помнило всё: унизительные спазмы, вкус желчи на языке, ледяное прикосновение мрамора к щеке. Но хуже была память мышц. Он ловил себя на том, что непроизвольно вздрагивал, когда рука тянулась к стакану с водой, словно ожидая, что пальцы сами разожмутся и выронят его. Собственная плоть предала его, став марионеткой в руках этой… мыши. Мысль жгла изнутри яростнее любого похмелья.

Следующие часы ушли на войну с телефоном. Экран то и дело вспыхивал знакомыми именами: «Лили», «Арчи», «Селеста», снова «Лили». Он заставлял себя не смотреть. Сначала из гордости – не желал, чтобы они слышали его сломанный, сиплый голос. Потом из страха – а что, если они уже знают? Что, если слухи просочились?

Воображение рисовало картины: Арчи, едва сдерживающий смех; Селеста, брезгливо морщащаяся; Лили… Лили с тем самым выражением жалости, которое он ненавидел больше всего на свете.

Но больше всего он страшился их вопросов: «Ну что, Рей, передумал? Идёшь на Смотрины?». Что он мог ответить? Что его поставили на колени? Что у него есть несколько дней, чтобы приползти к ней обратно или навеки остаться позорным пятном на фамильном древе?

Нет. Молчание было его единственной крепостью. Он отключил звук, перевернул телефон экраном вниз и забаррикадировался с гитарой и видеоиграми в комнате, пытаясь задавить ярость, что клокотала под рёбрами, холодная и липкая.

К исходу вторых суток гордыня, избитая и потрёпанная, начала потихоньку подниматься с колен. Ей помогала рационализация – излюбленное оружие слабых.

«Она воспользовалась внезапностью».

«У неё был артефакт. Проклятое кольцо!»

«Истинная сила не в таких низких трюках с вегетатикой».

Мысли, хлипкие, как карточный домик, давали зыбкую опору. Но под ними зияла пустота, и в ней звучал её тихий, ледяной голос: «Это не твои слова».

Ему нужно было двигаться. Действовать. Доказать хоть кому-нибудь – себе в первую очередь – что он всё ещё контролирует хоть что-то.

«Икар» – подарок на шестнадцатилетие. Не самый мощный в коллекции отца, но его. Стремительный, угловатый, цвета грозового неба с акцентами серебристой молнии. Отец говаривал: «Хорошая машина – это продолжение нервной системы. Чувствуешь её, как собственные пальцы». Рейнольдс же чувствовал в ней лишь прохладную кожу сидений и послушный гул двигателя, но сейчас ему требовалось именно это – послушание. Хотя бы от чего-то.

Маргарет вернулась несколькими часами ранее, и встречаться с ней он не хотел. Он превосходно знал, что та не удержится от проявлений заботы и нравоучений. Поэтому выбраться из поместья нужно было тихо, не привлекая внимания.

Рейнольдс взглянул в окно. Там, на границе поместья, тяжёлые грузовые флайеры с логотипом «Аура» садились на посадочную площадку у дальнего ангара. Туда сновали безликие фигуры в тёмно-синей форме наёмников – Вэрбеорн и его команда. Маргарет, одетая, как обычно, дорого, но не к месту – в шёлковое строгое платье, – принимала документы на разгрузку неподалёку от входа в поместье, сверяясь с планшетом. Лицо её было сосредоточенным, отрешённым.

Момент идеальный. Рейнольдс прекрасно знал, что детище покойного мужа волновало Маргарет куда больше, чем приёмный сын. Он натянул добротные чёрные брюки, простую тёмную футболку, куртку из мягкой кожи – одежду для полётов, а не для показухи. Браслеты и лит-панели подключил по привычке, но настройки сбросил на минимум. Сегодня он не желал чувствовать даже лёгкого щекотания энергии.

Дальше он спустился по боковой лестнице, ведущей в сад, а оттуда – к ангарам. Воздух был прохладным, пахло хвойной сыростью и дымом. Он уже почти вышел на тропинку к семейному ангару, где стоял «Икар», когда услышал за спиной лёгкий, знакомый звук – шуршание шёлка по гравию и стук каблуков.

– Сын.

Он замер, будто его поймали на краже. Медленно обернулся.

Маргарет плавно подошла. На ней был лёгкий плащ, накинутый поверх платья. В пальцах, с изящной усталостью, она вертела тонкий серебряный мундштук. Она не курила, просто держала, как талисман, как якорь в бурном море дел. Лицо казалось уставшим, но взгляд был острым и проницательным.

– Маргарет, – кивнул он.

Она раздражённо и как-то обиженно поджала губы.

– Мама. Рейнольдс, мы же говорили об этом…

– Говорили, Маргарет. И я ответил, что пока не готов.

– Алана ты называл папой.

– Ты не он, – резко бросил он, затем, увидев, как она напряглась, сменил тему: – Я думал, ты на площадке.

– Закончила. Инспекция прошла успешно. Остальное доделает Вэрбеорн. – Голос её был ровным, но в нём чувствовалась какая-то новая, непривычная нота – не холод, а скорее усталая обречённость. – Куда собрался в таком виде?

– Прогуляться. Подумать, – буркнул он, отводя взгляд.

– На Икаре? – мягко уточнила она, и в углу губ дрогнуло нечто, похожее на грустную усмешку. – Рейнольдс, нам надо поговорить о произошедшем.

Это было именно то, чего он боялся больше всего. Разговор. Обсуждение. «Проговорить чувства». Он ненавидел это.

– Не сейчас, Маргарет. Я… не готов.

– Ты никогда не готов, – она сделала шаг вперёд. Плащ мягко колыхнулся. – Я была у Николаса Павервольта.

Имя ударило его, как плеть. Лучший друг отца. Куратор Смотрин. Ещё один человек, из-за которого на него косо смотрят. Рей почувствовал, как кровь приливает к лицу.

– Зачем ты к нему ходила?! Пожаловаться?! Маргарет, я сам могу разобраться в своих проблемах! – голос прозвучал зло и высокомерно.

– Рейнольдс, это ради тебя, мальчик мой, – в голосе её впервые прозвучало предостережение. Маргарет подошла и заботливо взяла его за плечи. – Я переживаю… Посол перехода имеет право написать отказ. Формальный отказ от тебя как от кандидата. И если это случится, путь в Арлюминер для тебя будет закрыт. Навсегда.

Сердце ёкнуло, но гордыня, раздутая за долгие часы молчания, уже набрала силу.

– И что с того? – фыркнул он, глядя куда-то в сторону, на верхушки кедров; в глаза матери он предпочитал не смотреть. – Ты и так мне всё дашь. Компанию, деньги… А Смотрины… Зачем мне этот цирк с архонтами? Чтобы меня там так же унижали? Чтобы я ползал на коленях?!

Он видел, как лицо её изменилось. Не стало злым. Оно сжалось. Будто он ударил её не кулаком, а тонкой, отравленной иглой, попав точно в незащищённое место.

– Я «и так всё дам»? – повторила она тихо, и пальцы сжали мундштук так, что металл, казалось, должен был согнуться. – Ты вправду так думаешь?

– А как иначе? – он сбросил её руки с плеч, и вся накопленная злость, страх, унижение хлынули наружу. Он говорил сквозь зубы, с холодной, юношеской жестокостью. – Отец умер. Оставил тебе компанию, которую ты ненавидишь. Оставил меня – чужого мальчика, которого ты взяла из жалости. Ты носишь всё это как крест, потому что «так надо». Потому что долг. А я – просто часть этого долга. Ещё одна обуза. Так зачем тебе лишние проблемы? Зачем тебе, чтобы я лез в их мир, где ты можешь потерять репутацию? Оставь всё как есть. Я буду тихо сидеть в своём крыле, тратить твои деньги, и мы будем изображать идеальную семью для гостей.

Он ждал, что она вспыхнет. Что бросит в него мундштук. Что прикажет Вэрбеорну запереть его в комнате. Да что угодно!