Наблюдатели - Сейменски Дарья

Щель на «урне» в ответ едва заметно дрогнула.

А вдалеке, разрезая небо, мчался «Икар». Рейнольдс выкрутил скорость на максимум, не думая о маршруте, о заряде, о времени. Он просто летел прочь. От поместья. От матери. От Кванта и камней-монстров. От призрака отца в каждом углу. От памяти о серых глазах, лишивших его воли.

Город, сверкающий огнями, остался далеко позади, превратившись в россыпь светящихся кристаллов на бархате темнеющего неба. Под ним поплыли предместья, затем фермерские угодья, разрезанные прямыми линиями дорог. А потом начались руины.

Сначала редкие островки: полуразрушенные каркасы небоскрёбов, похожие на скелеты гигантских рыб; оплывшие холмы, под которыми угадывались очертания стадионов или торговых центров. Чем дальше он забирался, тем чаще попадались целые поля бетонных плит, заросшие буйным, неестественно ярким кустарником. Статуи, лишённые лиц и конечностей, застыли в немом крике. Мосты, оборванные в середине пролёта, уходили в пустоту. Это был старый мир. Мир до Великой Катастрофы, до Саргума. Мир, который пытались забыть, но который так и лежал мёртвым якорем на границах нового.

Рей редко залетал так далеко. Это было не принято. Опасно. Бесперспективно. Нечего было здесь показать друзьям, не с чего сделать эффектное селфи. Была здесь только тишина, тлен и странное, давящее ощущение, что время в развалинах течёт иначе.

На панели управления мягко, но настойчиво замигал жёлтый индикатор. Голос системы, спокойный и бесстрастный, проговорил:

– Внимание. Приближение к буферной зоне Саргума. Дальнейшее движение сопряжено с риском нарушения границы и воздействия нестабильных энергетических полей. Рекомендуется изменить курс.

Рейнольдс взглянул вперёд. И замер.

Зеркала всегда были на горизонте. Туманная, мерцающая полоса, как мираж. Но вблизи… Вблизи это было нечто иное.

Сначала он не понял, где кончается земля и начинается Зеркало. Ландшафт впереди как будто застыл и стал бесцветным. А потом он увидел собственное отражение. Флайер, застывший в воздухе, а вокруг – не пейзаж, а искажённая, растянутая, многократно повторённая копия, уходящая в бесконечную беззвучную глубь. Это не было похоже на обычное зеркало. Поверхность абсурда. Геометрия не подчинялась законам, прямые линии изгибались, превращаясь в спирали, углы были одновременно и острыми, и тупыми. Цвета – лишь блёклые тени самих себя.

Он замедлил ход, почти остановился, заворожённый. Лицо его в отражении было чужим – старым, испуганным, глаза огромными.

«Вот он я, – подумал он с горькой иронией. – Наследник. Трус. Неудачник».

И тогда в глубине Зеркала, прямо за отражением, нечто шевельнулось.

Неясная тень. Слишком большая, чтобы быть животным, и слишком бесформенная, чтобы быть человеком. Она с силой ударилась о зеркальную поверхность, пытаясь прорваться. Панический, животный страх сжал горло. Отражение Рея затрепетало, поплыло, исказилось ещё сильнее. А по поверхности Зеркала побежала рябь, словно от брошенного в воду камня.

Он инстинктивно рванул штурвал вправо, до упора.

«Икар», не предназначенный для резких манёвров на малой скорости, взвыл протестующим гулом и рванулся в сторону. Слишком резко. Рей не рассчитал. Флайер пронёсся в нескольких метрах от причудливо изогнутой верхушки мёртвого небоскрёба. А когда впереди возникло массивное дерево, выросшее прямо из развалин, он дёрнул рычаг в другую сторону, не успев вовремя сбросить обороты. Хвост занесло, машину закрутило.

Раздался треск, флайер тряхнуло. Система заверещала тревогой.

– Потеря устойчивости. Аварийная посадка.

Рей, с бешено колотящимся сердцем, пытался выровнять машину. Она клевала носом. Под ним мелькали руины, острые обломки. Нужна была площадка. Впереди, у самого подножия Зеркала, виднелся участок относительно ровного грунта – бывшая площадь или парковка, ныне засыпанная щебнем и поросшая бурьяном.

Он с трудом, скрипя зубами, погасил скорость и почти плюхнулся на землю. Флайер подпрыгнул на кочках и замер.

Тишина.

Глубокая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь слабым шипением и потрескиванием двигателя. И дальним, едва уловимым гулом – то ли ветра, то ли самого Саргума.

Рейнольдс откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. В ушах звенело. Затем выбрался из флайера. Открыл капот энергоотсека. Оттуда повалил густой, маслянистый дым. Панель управления показывала перегрев основного кристаллического накопителя. Рей, вспомнив кое-что из уроков, попытался сбросить нагрузку, перезапустить вспомогательные системы. В ответ двигатель лишь хрипло кашлянул и выплюнул ему в лицо новую порцию едкого дыма.

– Да будь ты проклят! – закричал он, отшатываясь, и в приступе беспомощной ярости ударил кулаком по тёплому корпусу. Боль пронзила костяшки, но это была хоть какая-то реальная боль, не та, что грызла изнутри. – Всё ломается! Всё! Даже ты, кусок бесполезного металла! Отец бы… Отец бы никогда…

Он не договорил. Ком в горле помешал. Рей опустился на корточки рядом с флайером, уткнувшись лбом в холодный металл крыла. Беспомощность накрыла его с головой. Он был один. В глуши, у края света, рядом с проклятым Зеркалом, которое, кажется, всё ещё смотрело на него искажённым взглядом. Связь не ловила – помехи от Саргума. Он в ловушке. Идеальная метафора его жизни.

И в этой тишине, среди гула ветра в заброшенных зданиях, послышался лёгкий шорох. Словно шум шагов вдали. Он обернулся. В метрах трёхстах от него, медленно вышагивая по щебню вдоль Зеркала, шёл мужчина. Рей сперва не поверил своим глазам. В этом месте? Сейчас?

Забыв обо всём, он вскочил и замахал руками.

– Эй! Помогите! Сюда!

Мужчина заметил его и изменил курс.

Он был высок, под два метра, с широкими плечами, одет в простую, прочную одежду тёмных тонов, похожую на униформу исследователя или ловца редкостей. Походка была лёгкой, уверенной, будто он гулял по парку, а не по руинам. Когда он подошёл ближе, Рей разглядел лицо: резкие, словно высеченные из гранита черты, короткие, чёрные как смоль волосы. И глаза. Совершенно чёрные, бездонные, как ночное небо без звёзд. Не было в них ни страха, ни изумления, лишь спокойное, почти отстранённое внимание. Возраст определить было сложно – то ли сорок, то ли все пятьдесят, но в осанке и взгляде была сила, не подвластная возрасту.

Он подошёл, не спеша, окинул взглядом Рейнольдса, флайер, дым.

– Проблемы? – спросил он. Голос был низким, бархатистым, с лёгким, неуловимым акцентом, который Рей не смог определить.

– Да… флайер сломался. Не справился с управлением, – Рей заговорил быстро, сбивчиво. – Связи нет. А вы… вы как здесь оказались?

Мужчина усмехнулся уголком губ. Это почти не изменило его лицо.

– Я часто здесь бываю, – он обвёл взглядом руины. – Ищу.

– Редкости? – догадался Рей. – Осколки кардиолитов, артефакты?

– Что-то в этом роде, – мужчина пожал плечами. Он подошёл к флайеру и внимательно, но без суеты, осмотрел повреждённое крыло, заглянул в дымящийся отсек. – Но знаешь, часто бывает наоборот. Не я ищу их. Они следуют за мной и находят меня.

Слова его прозвучали странно, но Рей был слишком рад живому человеку, чтобы анализировать. Отчаяние и потребность выговориться пересилили всё.

– Вы поможете?

– С двигателем? Попробую… Не работал с таким… – флегматично ответил незнакомец и полез в энергоотсек. – А ты здесь что забыл? Далековато от города.

– Я… не знаю… Даже не понял, как тут оказался.

– Тяжёлый день?

– Что-то вроде того, – начал он, и слова полились сами, как из прорванной плотины. Он рассказал всё. О Смотринах. О посольской мыши. Об унижении. О друзьях, которые убедили его сдаться. О матери, которая хочет, чтобы он извинился. О сумасшедшем профессоре с камнями, которые шевелятся. Он говорил гневно, сбивчиво, с пафосом и самоуничижением. И всё это время мужчина слушал. Молча. Не перебивая, делая свою работу. Он не смотрел на Рея, не комментировал, просто слушал, и в этом молчаливом действии не было ни осуждения, ни жалости, ни даже особого интереса. Было принятие. Как будто он слушал не жалобы мальчишки, а доклад о погоде. И это, как ни парадоксально, было самым успокаивающим.