— За грань? — переспрашиваю, завороженно смотря на губы, что манят прижаться к ним. — Я умираю, Лазарь. Тебе нужно поискать другую пару.
— Другой не будет. Зверь не даст жить без тебя. И я последую за тобой.
— Это неправильно. Так не должно быть, — качаю головой. Не хочу смерти этому упрямому мужчине. Я его не знаю, но почему-то он дорог мне.
— Что у тебя за хворь, Виктория? — мужчина накрывает щёки тёплыми ладонями и согревает внутренности близостью.
— Опухоль в мозге, — облизнув губы, лепечу.
Лазарь тут же сминает губы в голодном, совершенно другом поцелуе. С тихим вздохом отвечаю, за плечи цепляюсь. Ближе хочу быть. Ощутить всё, что он обещает этим поцелуем. Я ощущаю его нестерпимую потребность обладать мной. Это так необычно и волнующе.
— Я найду для тебя лекаря, — с жаром шепчет он, не прерывая поцелуй. — Я вылечу тебя, Вика.
— Не успеешь, — отвечаю, дрожа в объятиях. — К полнолунию я умру. А уйти и нарушить нашу договорённость с Гором не могу. Ты слышал его.
— Пообещай, что дождёшься меня, — Лазарь отстраняется и пытливо в глаза заглядывает.
— Обещаю, — выпаливаю, даже не подумав.
Оборотень кивает со всей серьёзностью. Отходит подальше и обрастает шерстью. Падает навзничь и ломает кости. Оборот выглядит болезненным и немного пугающим. Через пару ударов сердца передо мной стоит здоровенный волк. Светит огненными глазами. Взглядом обещает вернуться и спасти. А после, сорвавшись, уносится в лес.
Глава 14
Я надолго застреваю на улице. Просто смотрю в чащобу лесную, в которой затерялся один оборотень.
Со вздохом разворачиваюсь, натыкаюсь на мощную фигуру Гора. Он всё это время стоял за спиной и тоже смотрел вдаль. Мужчина опускает голову, пытливо разглядывая теперь меня.
— Я не убежала, как видишь, — развожу руки в сторону и, обогнув тестостероновую гору, захожу в избу.
— Зачем ты его отпустила? Он ведь не успеет найти лекарей, — басит князь.
— Так будет правильнее и честнее. Да и что могут сделать ваши лекари, если даже современные технологии не справились? — собираю разбросанные по всей кухне дрова и давлю на корню накатывающие слёзы.
Я смирилась со своей болезнью. Не сразу, конечно. Были и отрицание, и торг, и жалость к себе. Но со временем пришло смирение. А тут появляется один красавчик и даёт надежду. Самое опасное чувство смертника. Мне нужно её прогнать. Как и Лазаря. Возможно, если мы не сблизимся и будем вдали, то и сожаления не будет.
— Хороняка, — внезапно обзывается Гор и удаляется из кухни.
— Это что значит? — возмущённо захожу в комнату и упираю руки в боки.
— Он ради тебя за бугор отправится. Море переплывёт. С лап собьётся, рыща лекаря. Хотя мог бы это время провести с тобой. А ты испугалась и решила спрятать голову в сугроб. Потому что так легче, но никак не правильнее, — бьёт словами неандерталец и смотрит неприязненно.
— Да и иди ты, — бурчу обиженно и удаляюсь на кухню. То же мне, жизни учить будет. Сам проклятым ходит и девок портит, ещё и нотации читает.
До полудня я успешно занимаюсь хозяйством. С десятой попытки разжигаю печь. Набираю во всё металлическое снег и ставлю греться. Подметаю пол. В углу за печкой ставлю лохань. Благо Гор восстановил поврежденное окно и можно искупаться в тепле. Закрываю импровизированную ванную ширмой из тряпок.
Приходится немного попотеть и несколько раз сходить за снегом, чтобы хотя бы наполовину наполнить эту деревянную ванну.
Справившись с поставленной задачей, быстро раздеваюсь и, подхватив мочалку вместе с мылом, с блаженством окунаю озябшие кости. Откинувшись на спинку лохани, прикрываю глаза. Что для счастья одной неунывающей попаданки нужно?
Нащупав тонкие невидимки, снимаю фальшивые и изрядно потрёпанные пряди искусственных волос, которые мы с Нинкой добавили к моим для объёма. И ведь за эти дни ни одна не выпала. Скомкав их, бросаю возле лохани, потом выброшу или сожгу в печи.
Долго валяюсь в горячей воде, намыливаю телеса, промываю разными отварами волосы. Не хочу выбираться из своего маленького уединённого рая. Но живот бурлит, напоминая и о другой потребности организма. Поэтому нехотя встаю. Обтираюсь и заворачиваюсь в простыню.
Дёргаю ширму и, вскрикнув, заваливаюсь назад. Гор успевает перехватить за талию и не дать упасть обратно в лохань.
— Ты подсматривал?! — возмущённо упираюсь кулаками в голую грудь.
— Больно надо, — фыркает неандерталец, продолжая удерживать. — Проверял, не утонула ли.
— Меня уже можно отпустить, — передёргиваю плечами, чувствуя через тонкую простынку просыпающуюся часть тела одного верзилы. — И мы вроде договорились, что ты днём одеваешься. Кому мы портки покупали?
— Помыться поможешь? — меняет тему неандерталец.
— Вот ещё! Сам себе помогай, — фыркаю, вкладывая силы и отталкивая. — И вообще, я есть хочу.
— Хочешь есть — заработай, — ставит условие Гор и губы кривит в наглой ухмылке.
— Я уже заработала! Прибралась, полы подмела и печь растопила.
— Это ты сделала для себя, — басит, продолжая прижимать к себе. — Можешь сходить поохотиться. В лесу живности много.
— Ладно. Иди на охоту, а я пока снега растоплю для тебя. Такая помощь подойдёт? — сдаюсь нехотя.
— Годится, — кивает удовлетворённо и, наконец, отпускает меня.
— Кстати, спасибо за толчок! — кричу в спину удаляющемуся здоровяку. — Было бы совсем замечательно, если бы ты ещё баньку пристроил.
— Слишком многого хочешь, Зараза, — бурчит Гор и исчезает с поля зрения.
Варвар доморощенный. Ну и ладно, главное — начало положено. Он вон даже помыться захотел. Уже прогресс. Вылепим из неандертальца нормального человека.
Пока мужчины нет, быстро переодеваюсь в сухое и чистое. Сушу волосы возле печи. Жаль, расчёски нет. Приходится просто подвязать их ленточкой и спрятать под платок, чтобы не мешались и не лезли в глаза.
Немного отдохнув, вычерпываю из деревянной ванны грязную воду. И начинаю вновь таскать снег. Чувствую, к вечеру всё тело будет болеть от напряжения. Проклинаю проклятого князя. Даже представляю, как утоплю его в этой маленькой лохани.
Гор возвращается, аккурат когда я выливаю последний чайник кипятка. Заносит очередную курицу, благо уже ощипанную. Ладно, топить не буду. Взмахом руки выпускает голубовато-белую магию и, создав стол, кладёт дичь на него.
— Спасибо. А я для тебя воду нагрела, — добродушно улыбаюсь, подбираясь к мёртвой тушке.
— Не трогай, опять сожжёшь, — рычит мужчина.
— Я сырое, знаешь ли, есть не могу, — обиженно бурчу, скрещивая руки на груди.
— Сам приготовлю. Топай давай. Мыться будем, — и улыбается опять скабрёзно. Где там сковородка? Очень нужно огреть одного неандертальца.
— Я не буду тебя мыть! Это, знаешь ли, срамота! — вспомнив старинное слово, выдаю с пафосом.
Гор выгибает бровь и гогочет. Громко так, на всю избу.
— Двигай ножками, срамота. И не спорь, иначе вместо обеда в погребе будешь сидеть!
— Ты просто невыносимый гад. Только и умеешь обижать и угрожать. Начнёшь руки распускать — нашей сделке конец! Сама в твой погреб пойду и там помру!
— Боюсь, боюсь, — усмехается гад и, дёрнув ширму, заходит в закуток.
Сделав дыхательное упражнение, шагаю вслед за ним и останавливаюсь. Мужчина сдёргивает шкуру, укрывающую его бёдра, и только заносит одну ногу, да так и замирает. Голову вбок склоняет, что-то высматривая.
— Ты чего завис? — пихаю в спину, стараясь не смотреть на голый зад неандертальца.
Мужчина наклоняется и, подхватив нечто, разворачивается. Опускаю взгляд на его руки. Гор мнёт мои фальшивые волосы, рассматривает их и поднимает глаза на меня. На краткий миг я вижу в них что-то похожее на жалость и тревогу.
— Прости, я забыла их сжечь, — дёргаю на себя волосы и быстро кидаю в печь. Возвращаюсь к закутку. — Ну что? Залазь давай, пока вода не остыла.
Гор не огрызается, не грубит. Садится на бортик лохани и окунает ноги. Да уж. С его габаритами он в эту деревянную ванночку не поместится никак. Разломает.
