Генеральша капустных полей (СИ) - Сёмина Дия

Пришлось разузнать, где есть приличные квартиры или хотя бы комнаты переночевать.

Все в один голос называют усадьбу Гоголева Ивана Захаровича, мол, есть у них и комнатки для командировочных из столицы, и даже отличный флигель, какой они летом по обыкновению сдают дачникам.

Неспешно проехали от центра по разбитой улочке и вывернули на милую мощёную площадь, и за ней раскинулось прекрасное строение — дом местного управленца, представителя власти, предводителя дворянства.

Меркулова встретили как дорогого гостя, старого друга и своего парня. Иван Захарович расспросил, кто таков Борис Львович, оценив достойный, привлекательный вид нового постояльца, долго расхваливал местный воздух, благостно влияющий на здоровье, особенно столичных жителей. Потом переключился на пищу, потом ещё на что-то, но, в конце концов, провёл дорогого гостя во флигель и показал, насколько в нём душевно.

— А уж спать будете, голубчик, как у Христа за пазухой! Уж такой у нас сон. Ну да что я вас уговариваю, прикажите своему кучеру внести вещи, и карету вашу поставим, и коней овсом накормим, и кучеру место найдётся. Вы располагайтесь, располагайтесь… Сейчас пришлю горничную, и она вам застелет свежее, и протопят печь, а пока пойдёмте, что ли, хоть бы чаю вам с дороги, пойдёмте. Пока здесь прохладно-то!

— Извоз не мой, я на поезде, не извольте беспокоиться, как только устроюсь, отпущу карету.

— Так и вовсе чудесно! Раз такое дело, на поезде куда приятнее, я и думал, что как такой барин и на конях, да в такую распутицу, только почтовые и снуют…

Хозяин снова засуетился, попеременно то левой, то правой рукой придерживая гостя, опасаясь, что тот от усталости может и завалиться.

Борис сдался, позволил себя взять в трепетный оборот, и ему вдруг понравилось заботливое обхождение, от самого предводителя дворянства. Оно и понятно, ведь в гости пожаловал не кто-нибудь, а сын штабного генерала. Пусть покойного, но статуса сие не отменяет. И вдруг в сознании Гоголева сверкнула мысль, которую он тут же и решил озвучить.

— А постойте-ка, не родственник ли вы нашей Веры Степановны? Моя дочь недавно её навещала. Уж такая женщина, миловидная, молодая, а виду такого, что у моей доченьки сердечко от жалости сжалось. Нищенского вида-то, даже в город стыдно выехать, мы уж думаем, как ей помочь.

Щёки Меркулова порозовели, не думал, что так быстро его родство с Верой обнаружится, забыл про особенности провинции, где все знают обо всех всё. Это тебе не столица.

— Дальний, настолько дальний, что и некровный. Вот приехал за ней, обеспечить её существование в надлежащем виде. Не так у неё всё ужасно, возможно, багаж с нарядами в дороге потерялся, типичное дело для провинции. В столице у неё есть и будет приличный гардероб, и содержание обеспечим, не волнуйтесь.

Он припомнил страшненькое платье Веры, она всегда в таких ходила, и этим позорила их семью.

— Вот это правильно, это по-мужски, надо заботиться о женщинах. Тем более о бедных родственницах. Ну пойдёмте, пойдёмте, я вас познакомлю с дочерью. Она у меня сказочная красавица и умница. Уж такая душа, такая душа.

Продолжая приговаривать, какая замечательная у него дочь, папаша привёл гостя в большой дом и представил своей жене Нине Петровне, женщине моложавой, ещё симпатичной, но слишком суетной, чрезмерно гостеприимной, впрочем, таким гостеприимством славятся провинциалы перед столичными гостями.

А тут ещё один червовый интерес, именно так Нина Петровна и продолжила беседу:

— Сейчас чай подадут, Наташенька завершит свои занятия французским языком с гувернанткой, и мы вас представим, уж она у нас красавица и умница. Только вот сегодня я карты раскинула, уж простите мне такую слабость. Но выпал червовый король, да с сердечным интересом. А себе думаю, ну кто бы это мог быть. Не уж-то сам барон Керн пожалует. А, это вы! Как приятно, так радостно на душе, когда хорошие-то карты не врут. Ну что же вы стоите, проходите в столовую, хотите, я вам картишки раскину…

— Матушка, побойтесь Бога, пост! — прошипел смущённый муж.

— Да, да! Грешна, знаю, но что ж ещё бедной женщине делать с утра до вечера. Доченька вот вдруг решила языки изучать, как наш сосед барон, а я пасьянсами балуюсь…

От домашней суеты, изобилия разговоров у Меркулова слегка закружилась голова. Появилось желание сказаться уставшим и уйти к себе. Но в столовую, где его усадили за стол и таки начали раскладывать карты на ближайшее будущее, и узнать, чем сердце успокоится, вошла юная девица. Разряженная, как куколка, с накрученными локонами, и сияющими глазами. Но забавнее всего на её кукольном же личике выглядит маленький и вздёрнутый носик с веснушками, коих она жутко стесняется и уже запудрила, да неплотно.

— Ах, матушка, уберите, стыдно перед гостем, такие дела, подумают, что мы еретики, — укоризненно и как бы стесняясь, проворчала Наташа и тут же протянул руку вскочившему со своего места Борису.

— Добрый вечер, сударыня, Борис Львович Меркулов…

— Доченька, представляешь, он дальний родственник Веры Степановны, приехал забрать её из нужды в столицу.

— Правда? Насовсем? — странный вопрос Наташи насторожил Бориса.

— Да, мой долг о ней позаботится. Но она заупрямилась, я завтра намереваюсь её ещё раз попробовать уговорить.

Наташа понимающе кивнула и теперь пристально смотрит на то, как маменька перекладывает с места на место карты, и пальчиком постукивает по некоторым, словно порицая, что те вообще посмели явиться под её взор.

Действо заворожило всех сидящих за столом, словно удачный сеанс спиритизма.

— Ну что там, маменька? Уж говорите, не томите, а то сейчас чай подадут.

— Ох, не знаю, как сказать. Денежные издержки, затруднения в делах, но есть амурное, лёгкое пряное, может, и свадьбой закончится. Карты всегда что-то нехорошее скажут, да тут же и поддержат, мол, на хорошее надо надеяться, на хорошее.

Она ещё раз усердно постучала пальчиком по карте, которая символизирует свадьбу, и улыбнулась.

Подали чай, не чай, а настоящий обед три блюда со всевозможной выпечкой, к ним мёд в хрустальных вазочках, три вида варенья и пастилу.

— Не взыщите, пост, мы всё же люди набожные, если не брать мою страсть к гаданию. Посему вот, всё скромное, постное, но свеженькое.

Наташа улыбнулась и, проголодавшись на нелёгких занятиях, решила не ждать, когда гость выберет плюшку, взяла себе небольшую ватрушку с вишневым варением.

И тут же вернулась к волнующей её теме.

Причём просто и почти напролом, без лишних заискиваний перед гостем, задавая слишком личные вопросы, словно они давно на дружеской ноге или родня, у которой накопилось много непростых тем для обсуждения, и отложить беседу невозможно:

— А почему вы считаете, что Вера Степановна не решится уехать с вами, думаете, у них с бароном амурное? Мне показалось, он на неё слишком странно смотрит, однако без романтического интереса…

— Доченька, нельзя такие вещи обсуждать за столом, да ещё при госте, что о нас подумают.

Наташа раздражённо закатила глаза и откусила кусочек сдобы.

Борис смутился и постарался ответить очень уклончиво.

— Я не знаю, но нет, скорее нет. Он, можно сказать, завладел её имуществом. Поместье продано за долги, она этого не знала, отец хотел сберечь её нервы и не решился сказать бедняжке. Но большой долг за обучение в пансионе оплатить надо…

— Подумать только, целое поместье ушло на оплату пансиона, они там на золоте едят? — Иван Захарович тоже жуёт постную сдобу, запивает чаем и до глубины души поразился новости. — Правильно, что мы Наташу оставили дома, а то бы разорились. И дома можно получить образование.

— Да можно, — сконфуженно согласился Борис, молясь, чтобы эту тему больше не затрагивали, иначе некрасивые ситуации с деньгами станут явью и позора не оберёшься с этими прямолинейными людьми.

Но Наташу не остановить:

— Может быть, мне проехать завтра в поместье и поговорить с ней. По-женски поговорить, пояснить, как трудна местная жизнь, что нам приходится много работать, и летом здесь скучно, а зимой и вовсе лютая тоска. Она подумает, вспомнит о театрах, магазинах, о богатой жизни и передумает оставаться. Тем более, раз поместье продано.