Вольный Лекарь. Ученик. Трилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Ничего не надо. Вы и так мне помогли, — ответил я.

Я понимал, что нельзя раскрывать свои способности перед лекарем. Это не тот человек, с которым можно быть откровенным. Он злой и мстительный, поэтому может все обернуть против меня.

— Ну наконец! — всплеснул руками недовольный Ерофей, когда я приблизился к повозке. — Сколько ждать-то тебя можно? Совсем ополоумел? Что ты там делал?

— Просто поговорили, — ответил я и махнул рукой хозяину двора. Тот помахал в ответ, продолжая ощупывать бок.

Я вывел лошадей со двора и взобрался на скамейку. Ерофей сел рядом и, стегнув лошадей плетью, выкрикнул:

— Но! Давай! Но!

Лошади довольно резво повезли повозку.

— О чем это ты с ними разговаривал? — с недовольным видом спросил лекарь, когда мы выехали из Ольховки и покатили дальше по проселочной дороге.

— О том о сем, — пожал я плечами.

— Ты давай не юли! — прикрикнул он. — Снова на меня жаловался? Так я ведь тебя не держу. Слезай и вали отсюда! Только сначала все деньги верни, что я потратил на тебя. Столько лет кормил, поил, одевал — никакой благодарности.

Ерофей снова напоминал сироте, то есть мне, что я ему всем обязан. На этом он и держал бедного Степана, который одновременно ненавидел и был благодарен этому неприятному человеку, ведь ему с самого детства внушали, что он бы помер, если бы не лекарь. Однако мне показался странным рассказ старухи о том, как Степан попал к Ерофею. Мне захотелось разобраться в этом, но чуть позже, когда буду достаточно силен, чтобы заставить его говорить правду с помощью одной сильной руны.

Не добившись от меня внятного ответа, Ерофей отстал, но вымещал свое недовольство на лошадях, которых стегал с остервенением, когда те сбавляли шаг.

Дорога до Ольховки была более оживленная, поэтому мы встретили две телеги, едущие нам навстречу, а также нас обошли пять всадников, с гуканьем пронесшихся мимо. Такое оживление радовало и давало надежду, что волки к нам не сунутся.

Под вечер начал моросить мелкий холодный дождь, от которого глинистая дорога быстро размякла, и копыта лошадей начали вязнуть в грязи.

Вскоре дождь усилился, крупными каплями барабаня по плотной ткани повозки.

— Черт бы побрал эту погоду, — недовольно пробурчал Ерофей, когда дорога превратилась в сплошную грязь, и лошади с трудом тащили тяжелую повозку. — Дождемся утра, а то застрянем посреди дороги.

Мы съехали на обочину, распрягли лошадей, забрались в повозку и плотно закрыли полог. Перекусив вяленой рыбой с остатками хлеба, разлеглись на скамьи и закутались в видавшие виды шерстяные одеяла.

Ерофей захрапел почти сразу. Я же прочертил на ладони свое имя. Вернее, хотел прочертить, но светились всего два значка. Все же это лучше, чем ничего.

Почти бесшумно вылез из повозки и подошел к Пепельной, которую привязали к березе с раскидистой кроной, но листья были еще довольно мелкие, поэтому от дождя лошадь не спасло.

Пепельная задергала ушами, увидев меня, и потянулась, чтобы потереться носом о мое плечо. Я скормил ей кусок хлеба, который оставил с ужина, и провел рукой по зарубцевавшимся ранам после встречи с волками. Ерофей всю дорогу хлестал и подгонял лошадь, не взирая на ее раны, отчего многие из них открылись и кровоточили.

— Потерпи, сейчас тебе станет легче, — прошептал я и принялся рисовать пальцем на ее шее руну «Чистоты». На нее не требовалось много энергии, но она хорошо помогала при легких недугах.

Руна пропала, а от Пепельной ко мне поплыл небольшой светящийся шар. Это означало лишь одно — я справился с ранами.

Вернувшись в повозку, я встретился с настороженным взглядом лекаря, который отражал свет спички в его руках.

— Ты где был? — угрюмо спросил он.

— Отлить ходил. А что?

— Про волков забыл? До утра не высовывайся, понял?

— Понял, — кивнул я и лег на скамью, закутавшись в одеяло.

На этот раз заснул почти сразу, не обращая внимания на жесткие доски и холод. Усталость накопилась.

Наутро дождь не прекратился. Дорога стала совсем непригодной, поэтому Ерофей решил еще один день простоять на обочине.

— Чертов дождь, будь он неладен, — бурчал он, перебирая съестные припасы.

С собой у нас было достаточно круп, но в сухом виде не поешь — надо варить, а костер в такой дождь трудно разжечь. Мы снова поели рыбы, от которой только пить сильнее захотелось, а когда после обеда дождь немного стих, решили развести костер, благо, сухих дров достаточно осталось под моей скамьей.

Надев высокие сапоги, я прошелся по округе и нашел более-менее сухое место под елью. Очистив землю от мокрых листьев и травы, положил сначала куски коры и только сверху — дрова, взятые из дома. Костер разгорелся быстро, поэтому вскоре я подвесил над ним котелок с водой и крупой и принялся ждать.

Мыслями я вернулся в свою прошлую жизнь. Мой отец был Верховным маршалом, поэтому с детства рос в богатой семье с суровым воспитанием. Из меня растили воина: смелого, стойкого и верного своему отечеству.

С раннего возраста я научился переносить лишения, боль и усталость. Был дисциплинирован и в совершенстве знал тактики и стратегии ведения боя. Умел сдерживать свои эмоции и безропотно подчинялся приказам вышестоящего. Однако никогда не предполагал, что все эти знания и умения пригодятся не только в жизни воина, но и здесь, в суровом мире в теле сироты. Возможно, кто-то другой впал бы в отчаяние, но не я. Даже в этом мире я найду для себя место и достигну успеха — в этом нисколько не сомневался.

Доварив кашу, я подхватил котелок и побрел по грязи к повозке, где, завернувшись в оба одеяла, сидел продрогший Ерофей.

— Ты где так долго ходишь? — пробурчал он и тут же потянулся к котелку. — Совсем разленился. Еле двигаешься. Вот огреть бы тебя… — он осекся, видимо вспомнив, чем закончилась его прошлая попытка ударить меня плетью.

— Куда мы сейчас едем? — спросил я, когда мы съели кашу и разлеглись на свои места.

— В Красногорье. В наш волостной центр. Оттуда дорога будет лучше, — пояснил он, прикинув в уме.

— Далеко до Иркутска?

— Далековато. От Красногорья пять почтовых станций, — недовольно сморщился он и, отодвинув полог, посмотрел на лошадей, что зябко ежились, прячась под деревьями от дождя, но это их почти не спасало. С них стекали струйки холодного весеннего дождя.

— Пять станций, — задумчиво повторил я. — А какое расстояние между станциями?

— Ты что такой любопытный стал? Какая тебе разница? Как доедем — так доедем, — отмахнулся Ерофей.

М-да, вот и поговорили. Из памяти Степана я знал, что дело не во мне, а в нем самом. Ерофей просто злой человек. Он постоянно говорил гадости о деревенских, часто разносил лживые сплетни, завидовал тем, кто хорошо зарабатывает, особенно кузнецу. А еще он никогда не помогал бесплатно. Один раз было так, что он стоял и смотрел, как горит дом, в то время как остальные жители помогали хозяевам тушить пожар. Позже, направляясь домой, он проговорился Степану, что не намерен помогать, если за это не платят.

Я еще порылся в памяти Степана, чтобы узнать какие-нибудь подробности из жизни Ерофея, но парень ничего о нем не знал, кроме того, что в деревне лекарь появился за несколько лет до того, как взял его к себе. А откуда он приехал и кто его родители — об этом Степану не было известно.

На следующее утро тучи рассеялись, и теплое солнце быстро подсушило дорогу, поэтому после обеда мы продолжили путь. Местами дорога настолько испортилась, что приходилось толкать повозку сзади, чтобы помочь уставшим лошадям.

— От этого перекрестка версты две будет, — сказал Ерофей, когда мы доехали до перепутья. Перед нами было три указателя, на одном из которых написано «Красногорье». — Скоро прибудем, и чтобы не смел с местными языком чесать. Там шарлатанов, шабашников и прочего темного люда полно. Обворуют — не заметишь, — предупредил он.

Я кивнул, хотя вряд ли мы привлечем внимание того темного люда, про который говорит Ерофей: лошади худые и старые, сами мы грязные, повозка скрипит и дребезжит на каждом ухабе. Никому и в голову не придет, что у нас есть чем нажиться. Скорее, наоборот.