Жрец Хаоса. Книга ХVI (СИ) - Борзых М.

— Приветствую духа-хранителя домашнего очага Утгардов. Как я могу к нему обращаться?

— Томте, госпожа, — отозвался тот, всё ещё не решаясь переступить разделявшее их расстояние.

— Томте, мне очень жаль, что я явилась без праздничных даров. Прошу не сердиться на ярлов Утгардов, вынужденно покинувших свой родной дом и ушедших на чужбину. Но я могу обещать, что в следующий свой приход мы принесём всё, что требуется вам для восстановления жизни в этом доме.

— Не нужно, госпожа, — склонил голову в благодарном поклоне Томте. — Покидая это место, Утгарды позаботились о своих духах, сделав всё, чтобы к их возвращению оплот остался цел. Все эти годы и века мы жили в ожидании возвращения хозяина. И рады, что он наконец прошёл процедуру единения с источником и первостихией. А пока, чтоб вам не ждать в одиночестве ярла из его похода, прошу последовать за мной, дабы в тепле и уюте увидеть и ощутить истинное величие твердыни Утгардов.

Томте протянул раскрытую ладошку, поясняя:

— В первый раз я проведу вас. Дальше вы сможете входить самостоятельно, по праву хозяйки. Добавлю от лица всех ниссе твердыни: мы искренне рады, что ярл вернулся к традиции связывать себя узами брака с духами, олицетворяющими силы природы и вплетёнными в саму ткань этого мира. Ведь мы можем провести в твердыню только кого-то вроде нас — с той же природой. А вы на правах хозяйки вновь сможете открыть доступ в твердыню для людей.

Услышав эти слова, Эсрай приготовилась увидеть нечто удивительное. Твердыня, скрытая от глаз людей и находящаяся веками на попечении духов-хранителей? Разве так бывает?

Вложив свою ладошку в ладонь Томте, она сделала вместе с ним несколько шагов и буквально всем своим естеством почувствовала, как преодолевает некую тончайшую преграду. Та осела на коже капельками росы, словно проверяя Эсрай на наличие злых намерений. Но ничего подобного у альбионки даже в мыслях не было. Потому, услышав тихий голос Томте: «Добро пожаловать домой, хозяйка», Эсрай смело открыла глаза и замерла в удивлении.

Одинокая полуразрушенная башня-донжон была лишь прикрытием, ширмой, отпугивающей внимание людей. Настоящая твердыня Утгардов была спрятана на другом слое бытия, словно в древности кто-то из Утгардов смог привязать свой собственный пространственный карман к этому месту и создать там настоящий оплот для своих людей, в котором те могли бы спрятаться и переждать любые катаклизмы. А поскольку строили на северах основательно — не просто на века, даже на тысячелетия, — то сейчас перед собой Эсрай видела не просто замок, а целый средневековый город, пока ещё населённый исключительно духами.

Глава 7

Готланд я покидал, когда ночь уже не просто вступила в свои права, а стала полноценной хозяйкой. Стылый ветер, пахнущий йодом и замёрзшей солью, пробирался под церемониальные одежды, будто желая навечно поселиться в душе.

— Что ж так холодно-то? — стенал себе под нос Гор, набирая высоту.

— Ты же любишь мороженое, — не удержался я от подколки химеры.

— Люблю, но не тогда, когда в мороженое пытаются превратить меня.

Разговор как-то сам собой затих, пока Гор стремился пересечь линию облаков, чтобы мы смогли уйти в портал незамеченными. В какой-то мере нам повезло, что над Балтикой закручивался снежный фронт, опуская облака, готовые вот-вот прорваться метелью.

«Сказочная погода в сказочную ночь, чтоб ни у кого из людей не было возможности выйти на улицу и нос к носу встретиться с кем-то из духов».

В Скандинавии ночь Йоля издавня считалась временем, когда стирается грань между миром человеческим и миром духов. Луны не было видно за плотной стеной облаков, но воздух вокруг казался серебряным от потоков силы. Казалось, что весь мир: землю, воздух и даже море с его ледяным панцирем пронизывали тонкие линии силы.

Я вспомнил, где однажды уже видел подобные силовые линии: на карьерах в Карелии, где издавна добычу старались вести исключительно вдоль силовых меридианов во избежание аварийных ситуаций и травм.

Сейчас же эти энергетические нити пульсировали слабым, голубоватым светом, будто кто-то приоткрыл завесу и продемонстрировал мне истинную ткань мира с её кровеносными сосудами, энергетическими меридианами, по которым тончайшими импульсами проходила сила, дающая жизнь всему живому. Всё было обыденным и в то же время несколько другим.

Открывая портал в небе, ведущий прямиком к башне Утгарда, я впервые рассмотрел, как портал работает на энергетическом уровне в виде разрыва ткани мира. Кажется, брат когда-то предупреждал, что сперва порталы могли быть похожи на пространственные кишки или тоннели, соединяющие одно место с другим. Но у меня портал выглядел как осторожный хирургический надрез, где каждая энергетическая линия, рассечённая моей волей, не просто кровила энергией, а осторожно переплеталась в некую арку. Я, словно пряха, своим желанием сплетал энергетические линии в общий узор, не давая миру потратить и капли собственной силы из-за небрежности и грубого обращения. На выходе портал выглядел как такая же вязь энергетических каналов, рассечённая, но переплетённая между собой ради избегания энергопотерь.

Как ни странно, выглядело это аккуратно, по-мужски красиво, без излишней витиеватости. Закрытие же портала выглядело, как если бы временные узелки и петли, связанные моей волей, вдруг распустились и соединились со своими первоначальными концами, сращивая ткань мира по новой, но при этом не оставляя рубцов

Увлечённый разглядыванием изнанки собственной магии, я не сразу понял одну простую вещь: Эсрай на мысе не было. Но и донжона Утгарда — того оскалившегося последнего свидетеля седой старины и величия древнего скандинавского рода — в том виде, в котором я его помнил, тоже не было. Сейчас мы с Гором зависли в воздухе над мысом Нордкин, который вместе со всей прилегающей территорией в свете луны занимал огромный по своим меркам средневековый город с замком владетеля, крепостными стенами, несколькими районами, выделенными явно по назначению — вроде торговой, мануфактурной, ремесленной стороны.

Город лежал передо мной, словно застывшая музыка: башни, увенчанные шпилями с флюгерами, стены из тёмного, почти чёрного камня, серебрившегося изморозью в лунном свете, и бесчисленные окна, в которых мерцали тёплые, янтарные огоньки. Серебряной паутиной спускались к воде высеченные в скальном массиве ступени.

— Красиво! — только произнёс Гор. — Ты это видишь тоже или одного меня иллюзией накрыло?

— Вижу.

Можно было бы подумать, что это морок или же родовое гнездо с Источником таким образом показало мне, как новому хозяину, бывшее величие этого места. Но это было не так. Цитадель Утгардов, словно уснувший в стазисе зверь, лежал на краю утёса, выдавая свою жизнь и жизнеспособность мелькающими в окнах тут и там огоньками света. Замок же, расположенный в аккурат в том же месте, где оставалась башня-донжон, нынче сиял огнями, словно небо просыпало поверх его сонной тишины звёзды, щедро поделившись на одну ночь и не требуя ничего взамен. Каждое окно в нём светилось по-своему: где-то тёплым, охряным светом, где-то голубоватым, холодным, будто за стеклом горел не огонь, а северное сияние, заключённое в стекло. Над главной башней тихо трепыхалось знамя. На нём застыла в полёте знакомая горгулья рядом с вихрем Хаоса, и я невольно улыбнулся, увидев родовую символику.

— Да на фоне этой красоты Химерово, да и особняк в столице, выглядят как бедные родственники, — пробормотал Гор.

Сложно было с ним не согласиться. Но, даже находясь под впечатлением от подобной красоты, я продолжал выискивать взглядом жену. В окне на третьем этаже башни-донжона, здесь имевшем окна во все стороны света и небольшие балкончики, словно это был наблюдательный пункт, мелькнули огоньки, а после весь замок будто встрепенулся, как зверь, очнувшийся от спячки, потянувшийся всем телом.

Где-то внизу скрипнула дверь, затем другая, и по мощёным улочкам послышалось эхо торопливых шагов. Приглашённый свет начал сиять гораздо ярче. Зажглись артефактные гирлянды по всем улочкам, переулкам, на каждом здании появился трепещущий огонёк. Всё это походило на то, как если бы кто-то зажёг десятки тысяч свечей одновременно — воздух наполнился мягким, золотистым сиянием, которое стекало по стенам, словно расплавленный мёд, и таяло в снежных сугробах у подножия стен.