Системный Кузнец XVIII (СИ) - Мечников Ярослав

На знакомом повороте показалась рассохшаяся бочка Крепина. Я увидел её раньше ворот и вспомнил, как впервые пришёл сюда по приглашению старика, которого мы с Алексом защитили на площади, когда толпа обвиняла его в продаже чужого бракованного меча. Тогда Крепин сам вызвался поручиться за меня перед цехом. Потом мы пили отвар у его наковальни, и он говорил, что к старости особенно ценишь беседу, в которой никто ничего от тебя не добивается. Я хорошо помнил эту фразу, даже место на лавке, где сидел. Теперь она звучала совсем по-другому. Тогда мне было приятно, что старик рад мне просто так, без дела. А через несколько дней к нему пришёл человек с сумкой, и всё кончилось подписью под смертью друга. Обидно было, что из всего Ряда первым, кто мог стать мне здесь своим, оказался именно он, и всё так скверно вышло.

Створки теперь были закрыты. Над навесом поднимался дым, за оградой негромко стучали. Старик, должно быть, работал. Я мог остановиться, постучать и подождать, пока откроют; пальцы сами шевельнулись возле пояса, но я сунул ладонь под ремень, придерживая кошель. Торн взглянул на меня, затем на ворота. Мы прошли ещё несколько шагов, пока он заговорил.

— Зайдёшь? — спросил он.

Я не ответил.

— Ты не думай, я его не жалею, — сказал Торн. — Был бы он помоложе, я б ему сам голову пробил, говорил уже. Только мне с его головы проку никакого, а тебе завтра его слово нужнее всех прочих. Он единственный, кто может сказать при всех, что подпись из него выдавили. Ты его так и не спросил, северянин. А может, он ждёт, чтоб спросили. Я в то утро к нему пришёл сказать про похороны, так он гвоздь из ящика достал раньше, чем я договорил. Будто пять месяцев сидел и ждал, когда позовут.

— Нет.

Я остановился, чтобы Торну не приходилось слушать на ходу.

— Прийти к нему сейчас значит давить, — сказал я. — К нему уже приходили давить, с сумкой и ласковыми словами. Приду я, и выйдет то же самое, только с другой стороны. Он скажет мне «да» со страху, как им подписал, а завтра перед Ланцо со страху же отопрётся. Такое слово мне не нужно, его за минуту развалят.

Всё сказанное было правдой. Только не всей. У могилы я сам отказался с ним говорить. Забрал гвоздь, не дал ему слова сказать и отвернулся. А теперь прийти, постучать и попросить о помощи? Дать заднюю через два дня, потому что мне понадобился его голос? И если совсем честно, мне просто не хотелось его видеть. Не хотелось смотреть на трясущиеся руки и слушать про внука. Проще было считать, что со стариком всё решено.

Торн выслушал меня и помотал головой.

— Красиво говоришь. Только тебе надо, значит, иди и делай. А нравится тебе старик или нет, это уже потом. У нас в Рудах так: крепь трещит, лезешь и подпираешь, хоть бы ты с тем, кто её ставил, вчера на кулаках дрался.

Я ничего не ответил.

Торн смотрел на меня некоторое время, потом перевёл взгляд к бочке и медленно пошёл дальше, больше не споря. Странно было слышать это именно от него. Крепин отправил его за выдуманной оправкой к водокачке, где поджидали люди Раймо, и причин сердиться на старика у Торна было больше, чем у кого-либо. А постучать в эти ворота предлагал он. Я догнал его возле угла и несколько минут шёл рядом, слушая, как каблук его больной ноги осторожно опускается на камни.

У водокачки собрались подмастерья с пустыми вёдрами. Пока один крутил медный ворот, остальные устроились возле каменной тумбы, и самый высокий забрался на нижний выступ, прижав под подбородком пучок пакли. Он старательно разделил его надвое, подражая бороде Ланцо, и важно водил рукой над головами остальных.

— Дело откладывается до следующего собрания! — важно объявил он. — Кто против?

Сидевшие перед ним дружно закивали. Кивали старательно, с преувеличенно серьёзными лицами, как кивают взрослые, когда не поняли, о чём речь, но поняли, что спорить не стоит. Один, мелкий и веснушчатый, было поднял палец и открыл рот, но сосед тут же потянул его за локоть вниз и страшным шёпотом, на всю улицу, спросил: «Ты что, а склад?» Веснушчатый поспешно закивал вместе со всеми.

— Вот и хорошо, — объявил «Ланцо» и погладил паклю. — Поверьте старику, сынки. Устав на то и устав.

Сыграно было так похоже, что я остановился. Мальчишка и голос понизил, и слова растягивал по-ланцевски, и даже гладил свою паклю тем же движением, каким старшина разглаживал бороду у себя в кабинете. Остальные прыснули, повалились друг на друга и снова принялись кивать, уже нарочно, наперегонки. Первый раз за день мне стало смешно.

Нино сидел у стены на своём складном стуле. Он приоткрыл слезящийся глаз, потом второй, цепкий, и навёл его на мальчишек.

— Совет у них, — проскрипел он. — Вёдра пустые стоят, хозяева воды ждут, а у них Совет. Набирайте, пока я вас самих в желоб не макнул. Всем Советом.

И снова уставился на улицу, будто ничего не говорил. Мальчишки послушались только после второго окрика. Тот, что изображал Ланцо, полез с выступа, уронил паклю в лужу и принялся вытряхивать её, пока товарищи смеялись ему в спину. Когда он пробегал мимо с ведром, я поймал его за плечо и сунул в ладонь серебряный.

— За что? — Он уставился на монету, потом на меня, явно ожидая подвоха.

— За Ланцо. Похоже вышло.

Мальчишка расплылся в улыбке, зажал монету в кулак и умчался к своим, пока я не передумал. Торн усмехнулся и покачал головой, но ничего не сказал.

Я задержался возле желоба, будто собирался умыться. По моим подсчётам получалось всё то же: Тобиас обещал поддержать, остальные оставили себе возможность промолчать. На Ильзу рассчитывать мешала её покупка. Крепин сидел за закрытыми воротами, к которым я сам только что отказался подойти. Я уже почти протянул руку к воде, но заметил, что передо мной подставляют ведро, и отступил, пропуская мальчишку.

* * *

Вечером Эйра выслушала мой рассказ об обходе, сидя у окна с распущенными волосами. Когда я дошёл до разговора с Тобиасом, она перестала крутить в пальцах ремешок наруча, который держала на коленях.

— Тобиас так и сказал, что Ильза горн Виго сберечь хочет, чтобы тот в чужих руках на третьей зиме не развалился? — Эйра смотрела на меня, чуть наклонив голову, будто проверяла, не пересказываю ли я на свой лад. — Это на неё похоже. Она и мне у ворот Виго говорила, что двор всё равно уйдёт. Я тогда подумала, что она сама себя уговаривает, чтобы спать спокойнее.

— А сейчас что думаешь? — спросил я, раскладывая бумаги возле лампы, чтобы разгладились сгибы.

Эйра ответила не сразу. Провела пальцем по ремешку от пряжки к краю и обратно, подняла глаза к потолку, где от лампы покачивалась тень балки.

— Сейчас не знаю, Кай. Имя Берты ты у секретаря записал? — Я кивнул, и она тоже кивнула, словно отметила что-то про себя. — Тогда утром схожу за ней и покажу дорогу, как ты ей обещал. Сама схожу. У тебя завтра и без того есть куда ходить.

Она стала собирать волосы, пока я расправлял на столе лист передачи. Про Ильзу Эйра больше не спрашивала, и я тогда решил, что этот разговор закончился.

Эйра плела косу, как всегда перед сном: зачёсывала волосы пальцами назад, разбирала на три пряди, придерживала конец зубами и свободной рукой шарила по подоконнику в поисках шнурка. Свет лампы падал на неё сбоку, по плечу и по голой ноге, которую она поджала под себя на скамье, и я какое-то время смотрел на это, забыв про лист передачи. Весь день я ходил по чужим дворам, слушал, как люди объясняют мне, почему им нельзя, и вернулся в «Три Балки» с таким чувством, будто таскал на себе мешок угля от самой Рудной пристани. А здесь сидела она, плела косу и вполголоса ругалась на прядь, которая всё выбивалась у виска. Внутри стало тепло и спокойно, как бывает, когда после мороза заходишь в натопленную кузню. Я оставил бумаги у лампы, подошёл и опустился на колени возле скамьи, так что её лицо оказалось чуть выше моего.

Эйра бросила на меня внимательный взгляд, не опуская рук от косы. Я ждал, что сейчас она спросит про Брока, или про две ночи за Моррой, или про что-нибудь ещё, о чём мне пока говорить не хотелось, и она, наверное, видела это по моему лицу. Потом уголки губ у неё дрогнули, и она улыбнулась, спокойно и немного устало. Вопросов не последовало. Я смотрел на эту улыбку и чувствовал такую благодарность, что даже неловко стало: за то, что она здесь, рядом, после всего, что было, и за то, что она не тянет из меня того, что я сам ещё не готов достать.