Теперь осталось только ждать и удостовериться в том, что моя задумка сработала, ведь заблокировано не только тело, но и все органы, включая сердце. Когда эффект руны пройдет, оно больше не будет биться.
Устало опустившись на пол, я прислонился к стене и просто ждал. Мыслей не было никаких, только пустота внутри и чувство, будто ледяная рука сжала мне сердце. Я привык убивать и не испытывал жалости к людям в прошлой жизни, но в этой я был знахарем, который делает все, чтобы продлить человеческую жизнь. Именно поэтому мне стало сложно убивать.
Время тянулось мучительно долго. Ерофей не дышал и не двигался, но я ощущал его незримое присутствие. Он все еще жив. Чтобы хоть как‑то отвлечься, я поднялся на ноги и зашел в спальню. Где‑то здесь должны быть спрятаны деньги, которые Ерофей копил еще при жизни в Лесогорье.
Первым делом я проверил сундук, в котором лежали его личные вещи. Однако денег в нем не оказалось. Тогда я начал искать на кровати. Заглянул под матрас, затем снял наволочку с подушки, засунул руку в перья и обследовал подушку изнутри. Проверил одеяло, пересмотрел всю комнату, но денег нигде не было. Куда же он их спрятал?
Обследовав всю комнату, я даже вскрыл пол там, где доски скрипели, но не нашел ни рубля. Странно, ведь он всегда заходил сюда, чтобы взять деньги или положить их. В конце концов я решил заняться поисками позже и вернулся на кухню.
Ерофей лежал в той же самой позе, в какой я оставил его. Одна рука с зажатым в ней топором находилась выше головы, вторая была под телом. Ноги вытянуты, носки разведены.
Проверив пульс, я убедился в том, что сердце не бьется. Ну что ж, пришло время оформить все так, будто у него случился приступ. Убрав топор обратно в сени, перевернул Ерофея на спину и, ухватив за руки, потянул в спальню. Чтобы положить его на кровать пришлось потрудиться, к тому же у меня не было энергии, что лишало сил. Намучившись, я все же смог уложить его на кровать, затем быстро раздел и накрыл одеялом. Теперь все выглядело так, будто он пьяным лег спать, но ночью у него случился приступ, поэтому утром лекарь не проснулся.
Закончив все необходимые приготовления, я устало опустился на скамью и вытер испарину со лба. Хорошо, что Семена сегодня вечером нет. Не хотелось бы мне вмешивать в это дело паренька. Он отпросился помочь отцу, который устроился на новую работу.
Погасив везде свет, я лег на лавку в приемной и довольно быстро уснул. На этот раз ночь прошла спокойно. Мне снилось что‑то светлое и радостное.
Проснулся от стука в окно.
– Вы чего до сих пор закрыты?! – прокричал Семен сквозь стекло. – Все уже на работу уходят, а вы все еще дрыхнете.
Я поднялся с лавки, поежился и пошел открывать. Когда проходил по кухне, на полу увидел свежую вмятину на деревянном полу: след от топора, и только сейчас вспомнил о том, что произошло вчера. На всякий случай заглянул в спальню и убедился в том, что Ерофей мертв.
– Туда тебе и дорога, – сказал я и пошел открывать дверь.
– Ну и холодрыга сегодня, – сказал Семен, когда зашел в дом. На нем был теплый стеганый кафтан. – Почти лето наступило и тут – бац! – заморозки ночью были. Не удивлюсь, если в этом году без урожая останемся.
– Угу, – кивнул я, подошел к умывальнику и начал умываться.
Семен же принес дрова, засунул их в печь и принялся искать спички.
– Что‑то ни одного коробка здесь нет, – сказал он и зашел в спальню, видимо, намереваясь спросить про них у Ерофея, но оттуда тут же донесся его крик: – Степа! Иди сюда!
– Что случилось? – я снял с гвоздя полотенце и неспешно подошел к дверному проему.
– Ты глянь, – выдохнул Семен и, вскинув руку, указал на безжизненное тело. – Помер.
– Похоже на то, – повесив полотенце на плечо, я подошел к кровати и демонстративно дотронулся до шеи лекаря, будто искал пульс. – Зови городового.
Семен не говоря ни слова и чуть не споткнувшись выбежал из дома, пронесся по двору и скрылся за домами. Я же нашел спички, затопил печь и поставил котелок с водой, чтобы сварить кашу. Я был абсолютно спокоен и нисколько не жалел о содеянном. Ерофей получил по заслугам.
Примерно через полчаса, когда в печи уже шкворчала каша, в дом зашел усатый городовой, а вслед за ним Семен с отцом.
Кузьма пожал мне руку и сочувствующее проговорил:
– Прими мои соболезнования. Сначала родителей потерял, а теперь еще и дядьку, – мужчина не сдержался и по‑отечески обнял меня. – Если что понадобится – ты мне сразу говори. Ни в чем не откажу.
– Спасибо, – кивнул я. – Похороны бы надо устроить.
– Об этом не волнуйся, все сделаем в лучшем виде, – заверил он.
– В лучшем виде не надо. Наоборот, поскромнее бы и чтоб никто не знал.
Тот нахмурил брови, напряженно взглянул на меня и кивнул.
– Ну хорошо, как скажешь.
Городовой посмотрел на Ерофея, прошел к столу и, вытащив лист бумаги и перо с чернильницей, велел:
– Говори, что случилось, – велел он мне.
– Не знаю. Вчера его друг приходил – Назаром зовут. Сидели, пили. После того как Назар ушел, дядька лег спать. А утром оказалось, что он умер, – изобразив простодушие, ответил я.
Городовой быстро записал мои слова и продолжил спрашивать:
– Жаловался на что‑нибудь?
– Нет, не жаловался. Я бы тогда вылечил его, – для реалистичности попытался пустить слезу, но не получилось, поэтому лишь носом зашмыгал.
– Ну‑ну, один не останешься. Сиротам благотворители помогают, – приободрил меня городовой и продолжил спрашивать.
На все вопросы я отвечал одно и то же – вечером был жив и здоров, а утром нашли мертвым. Притом нашел Семен, который ночевал дома.
Городовой записал все мои слова и, еще раз осмотрев Ерофея и обстановку в спальне, в которой я еще вчера прибрался, ушел в управу, предупредив, что можем хоронить, так как он не нашел никаких доказательств того, что лекарь помер не своей смертью.
Кузьма предложил продержать Ерофея три дня, как полагается для прощания, но я настоял на том, что необходимо похоронить его как можно быстрее. Нет, я не боялся того, что власти могут что‑то выяснить, просто не хотелось находиться рядом с Ерофеем, даже мертвым. Кузьме я объяснил это тем, что тяжело быть рядом с дядькой, сердце разрывается. К тому же на улице тепло, поэтому тело элементарно может испортиться и вздуться, а Ерофею бы это не понравилось. Короче, наврал с три короба.
Кузьма со всеми договорился, нашел место на кладбище и велел могильщикам раскопать могилу сегодня к обеду, затем привел гробовщика, который взял замеры тела и сказал, что у него есть готовый гроб. В общем, все сделали очень быстро, поэтому уже после обеда гроб с телом Ерофея опустили в землю и засыпали.
– Если хочешь, можешь у нас пожить, – предложил Кузьма, когда мы на его повозке возвращались в город с кладбища.
– Зачем это? – не понял я.
– Вдруг тоскливо станет или по дядьке заскучаешь.
– А‑а, в этом смысле. Спасибо за предложение, но поживу у себя.
– Ну как знаешь, – пожал плечами Кузьма.
– Бать, можно я у Степы буду ночевать? – подал голос Семен. – Ведь Алевтины тоже нет, съехала. Он совсем один остался.
– Можно, но чтоб каждый день мне на глаза показывался, ясно? – он строго посмотрел на сына.
– Ясно, – с готовностью кивнул парень.
Как оказалось, весть о смерти Ерофея быстро разошлась по всей округе, поэтому у забора столпились не только больные, но и сочувствующие. Кто‑то принес домашней выпечки, кто‑то молока, кто‑то просто подошел, чтобы выразить соболезнование. Но были и те, кто пришел спросить, когда я смогу снова принимать больных. Я сказал, что могу прямо сейчас, как раз отвлекусь от тяжелых мыслей.
В общем, люди шли до позднего вечера, и только когда совсем стемнело, я освободился и наконец сел за стол.
– Ты только глянь, сколько всего натащили, – Семен указал на лавку у печи, где были разложены гостинцы от сочувствующих.
– Добрые здесь люди, – ответил я и приступил к жареной рыбе.
