Вольный Лекарь. Ученик. Трилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Назар еще сильнее напрягся и метнул настороженный взгляд на Ерофея, но лекаря совсем развезло, поэтому он не обратил на него внимания и продолжил ловить вилкой разбегающиеся опята.

– Ну ладно, как скажешь. Вы здесь хозяева, – пожал плечами Назар и, прежде чем пойти к двери, шепнул Ерофею: – будь осторожен. Завтра навещу.

Ерофей лишь отмахнулся и ответил что‑то невразумительное.

Назар вышел из дома и, напоследок бросив на меня взгляд, в котором читался страх, торопливо двинулся к дороге и вскоре скрылся за домами.

– Теперь нам никто не помешает, – сказал я, запер дверь на засов и начал закрывать занавески на окнах, чтобы никто не подсматривал.

Ерофей, видимо, был не настолько пьян, чтобы ничего не понимать, поэтому поднял на меня остекленевшие пьяные глаза.

– Ты чего удумал?

– Сейчас обо всем узнаешь, – задернув занавески в спальне, вернулся на кухню и двинулся к нему.

Ерофей схватил плошку с грибами и запустил в меня, а сам нетвердой походкой ломанулся к двери, сшибая на бегу лавки и толкнув стол, отчего часть посуды звонко попадала на пол. Я отбил плошку, в два шага догнал его, схватил за шкирку и отбросил от двери.

– Никуда ты не уйдешь, пока я не разрешу, – процедил я сквозь зубы.

– Ах ты, щенок! Угрожать мне вздумал? Совсем ополоумел? Ты хоть думай, на кого руку поднимаешь, подонок! – заорал он, раскрасневшись и брызжа слюной.

– Заткнись, – спокойным голосом сказал я и двинулся к нему. – Сейчас ты мне все расскажешь: как родители мои умерли и как я у тебя очутился.

Ерофей испуганно вытаращился на меня и замер на мгновение, а потом со всех ног бросился к двери, опустив голову, чтобы протаранить меня, но я ожидал чего‑то подобного, поэтому сам ушел в сторону, а ему подставил подножку.

– Ах ты сволочь! – заорал он, когда грузно свалился на пол, а я сверху навалился на него.

Прижав его коленом к полу, заломил руки назад и крепко замотал своим же поясом. Затем нарисовал на шее руны «Правды» и «Чистоты».

– Вот теперь поговорим, – я поднялся на ноги, поставил рядом перевернутую лавку и опустился на нее.

Ерофей остался на полу. Кряхтя и матерясь, он пытался подняться, но сумел лишь перевернуться на спину и, толкаясь ногами, добраться до стены. Хмель почти весь выветрился, и взгляд его стал ясным благодаря руне “Чистоты”.

– А теперь расскажи‑ка мне всю правду о том, как я попал к тебе и что стало с моими родителями.

– Ездил я к Устиновым за настойками, которыми те славились на всю округу, – начал он говорить, и его глаза ошарашенно расширились. Правда выходила из него помимо воли. Он был бы рад остановить словесный поток, но это не в его власти. Руна гораздо сильнее человеческих желаний. – Настойки, что готовила твоя мать, помогали мне лечить больных. Покупал я их у нее почти за бесценок, а продавал втридорога и всем говорил, что сам их делал. А потом узнал, что их сын, то есть ты, родился духоглядом. Тебе передались способности твоего прадеда, а родители твои духоглядами не были. Я сразу понял, что ты – золотая жила, на которой можно хорошо заработать.

Ерофей силился встать, но без рук, связанных сзади, у него это не получалось. За последнее время от хорошей жизни он зажирел и обрюзг.

– Дальше, – поторопил я его.

– Начал к Устиновым часто ездить. Гостинцы привозил, угощал, а сам ждал, когда ты подрастешь, чтобы не надо было с тобой нянчиться. Когда шесть лет тебе исполнилось, решил, что уже пора, и привез твоим родителям в подарок сливовое вино, в котороеый яд подмешал. Обоим стало плохо, но отец твой – крепкий мужик, никак не хотел помирать, поэтому пришлось его молотом добить. Сначала хотел оставить трупы, чтобы, если кто‑то решит проверить, убедился бы, что они отравились, но после того, как я твоему бате голову молотом размозжил, пришлось обоих похоронить. Тебя забрал с собой и в деревне всем сказал, что нашел Устиновых уже мертвыми, поэтому похоронил по совести, а тебя, сиротку, себе забрал.

По мере его рассказа в моей памяти всплывали воспоминания. Я увидел, как иду рядом со стройной темноволосой женщиной вдоль берега реки и собираю травы, а она поет песню. Затем снова увидел лесную тропу и маячащую передо мной мужскую фигуру, теперь уже ясно, что это был отец Степана. Будто воочию услышал их голоса. Мать Степана много пела и часто рассказывала о целебных свойствах трав. Отец был охотником, знал все про местных зверей и птиц и знаниями щедро делился с сыном.

Еще перед мысленным взором предстал большой добротный дом из толстых бревен, на окнах резные ставни, на широком крыльце – лошадь‑качалка. Вспомнил, как женщина готовила пышные пироги, а мужчина строгал игрушки из дерева. Идиллия, которую разрушил злой, жадный человек.

Однако о дне смерти родителей Степана я ничего не помнил. Возможно, психика ребенка намеренно заблокировала плохие воспоминания, чтобы не травмировать его.

– Книга с рецептами, которую ты прячешь, принадлежит моей матери? – сухо спросил я.

– Да. Все, что у меня есть: бутыльки, ступка с пестиком, весы, льняные мешки и сама книга – все принадлежало ей.

– Куда ты похоронил родителей?

– Прямо за домом, на огороде, чтобы не надо было с камнями и корнями мучиться.

У меня от всего услышанного в груди вскипела ярость. Мне стало так жаль погубленную семью и бедного мальчика, что я с огромным трудом подавил желание прямо сейчас своими руками расправиться с убийцей.

Не в силах усидеть на месте, я поднялся на ноги, прошелся по кухне, подошел к бочке с водой и, зачерпнув ее ковшом, принялся жадно пить в попытке усмирить пожар, пылающий внутри.

– Что ты собираешь делать? – подал голос Ерофей.

Он оставил попытки подняться и лишь оперся головой о стену, напряженно глядя на меня.

– Отведу в управу, где ты так же, как и мне, все расскажешь городовым. А потом пойдешь либо на каторгу, либо тебя казнят, – я холодно посмотрел на него.

Ненависть и презрение – это те чувства, которые я испытывал к нему, а не благодарность, которой он добивался.

– Ты не посмеешь этого сделать! – зло выкрикнул Ерофей. – Я тебя столько лет растил, всем делился, лечил, одевал!

– Ты убил родителей мальчика и использовал его, как раба. А еще ты злой и жадный. Ты не ценишь человеческую жизнь и переступил бы через любого, лишь бы добиться своего. У меня нет к тебе ни благодарности, ни сострадания. Более лживого, льстивого, жестокого человека я здесь еще не встречал. Ты не только лишил мальчика семьи, но и много лет измывался над ним. Из‑за тебя он умер так рано. За все это ты и поплатишься, – я двинулся к нему.

– Кто ты такой? – выдохнул он, испуганно пялясь на меня. – Ты не Степан.

– Ты прав, – улыбнулся я, но улыбка больше походила на оскал.

Рывком поставил его на ноги. Благо, у меня теперь было больше сил, а то бы пришлось повозиться, чтобы поднять такую тушу.

Я подвел его к двери и отодвинул засов. В эту же секунду Ерофей грубо толкнул меня в сторону, высвободил руки и схватил топор, лежащий в сенях.

– Ты никому ничего не скажешь, ублюдок. А твой труп я похороню во дворе, прямо на грядке. Никто не найдет, – зло процедил он, и в его глазах мелькнула искра безумия.

Подняв топор над головой, он с криком бросился на меня. Отпрыгнув в сторону, я ударил его локтем по шее, а следом нанес руну, которая стала мне доступна после увеличения потенциала. Она создает эффект паралича и временно блокирует жизненные силы. То, что нужно, когда необходимо остановить врага и спастись бегством.

Ерофей рухнул на пол, как поваленное дерево. Однако я знал, что эффекта руны хватит всего на несколько минут, и к этому времени нужно либо связать его и позвать городовых, либо…

Я вдруг понял, что не хочу, чтобы этот человек жил, пусть даже на каторге. Он погубил целую семью, ведь Степан наверняка отравился из‑за него. Медленно опустившись рядом с Ерофеем, я нанес еще один знак, который стоил мне остатков энергии, но я об этом не жалел. Этот знак увеличил время действия руны.