Мы сели за столик. Я сняла шаль, стряхнула снег с волос. Итан молчал, глядя в окно на освещённую площадь, где всё ещё кружились люди на катке.
— Вы не катаетесь? — спросила я, нарушая молчание.
— Нет, — он покачал головой. — Давно не катался. Работы много, времени нет.
— Всегда работа? — я осторожно улыбнулась. — Даже в праздники?
Он усмехнулся, и в этой усмешке была усталость.
— Особенно в праздники. Ночь Светлого Поворота — самый напряжённый период. Нужно следить за порядком, за торговцами, за тем, чтобы все прошло гладко.
— Это грустно, — сказала я тихо.
Он посмотрел на меня, прищурившись.
— Это моя работа.
— Работа важна, — я кивнула. — Но вы же тоже человек. Вам тоже нужно отдыхать, радоваться празднику.
Тётка Лота принесла два бокала с дымящимся глинтвейном и тарелку имбирных пряников. Аромат корицы, гвоздики, апельсина и мёда окутал нас, тёплый и уютный.
— Приятного аппетита, — она улыбнулась и ушла.
Я взяла бокал в руки, наслаждаясь теплом. Сделала глоток. Глинтвейн был идеальным — сладким, пряным, согревающим изнутри.
— А вы как будете праздновать? — спросил Итан, тоже делая глоток.
— С Эльзой, — я улыбнулась. — Мы вместе приготовим ужин, зажжём свечи. Она тоже одна, после смерти мужа. Вдвоём веселее.
Итан кивнул, глядя в свой бокал.
— Это хорошо. Хорошо, что у вас есть компания.
— А вы? — я осторожно спросила. — Будете работать?
— Скорее всего, — он пожал плечами. — Так всегда.
Несколько секунд я колебалась, подбирая слова. Потом, не подумав, выпалила:
— Хотите присоединиться к нам? Эльза не будет против. Она готовит изумительно, и... и, в конце концов, один в праздник — это грустно.
Итан поднял голову, удивлённо глядя на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Растерянность? Благодарность?
Потом он медленно улыбнулся. Той же искренней улыбкой, что я видела на катке.
— Спасибо, госпожа Милтон. Это очень любезно с вашей стороны. Но... я не могу. У меня действительно много работы.
Я кивнула, стараясь не показать разочарования. Конечно, он откажется. Бургомистр Мелтауна, отмечающий праздник с травницей и пожилой вдовой? Глупо было даже предлагать.
Мы допили глинтвейн, доели пряники в почти молчании. Разговор не клеился — мы оба чувствовали неловкость. Я корила себя за опрометчивое приглашение, он, казалось, не знал, как сгладить отказ.
Наконец я встала, натягивая шаль.
— Спасибо за чай, господин Валетт. Это было... приятно.
— Мне тоже, — он поднялся следом, провожая меня к двери. — Увидимся, госпожа Милтон.
— До свидания.
Я вышла на морозную улицу, где всё ещё звучала музыка, смеялись дети и сияли огни на катке. Пошла домой, ощущая странную смесь эмоций — смущения, тепла, лёгкого разочарования.
И всю дорогу я чувствовала на своей спине его взгляд.
Он стоял в дверях кафе и смотрел мне вслед. Я не оборачивалась, но знала это. Чувствовала его взгляд так же ясно, как чувствовала эмоции людей, когда касалась их.
Любопытство. Растерянность. И что-то ещё, чего я не могла определить.
Глава 11
Февраль укутал Мелтаун плотным снежным покрывалом. Улицы хрустели под ногами, из труб вился дым, окна домов светились тёплым жёлтым светом в сумерках. Лавка работала размеренно, спокойно — утром приходили за сборами от кашля, днём заглядывали завсегдатаи, вечером кто-нибудь стучался за чаем для сна.
Я привыкла к этому ритму. К знакомым лицам. Мелтаун принял меня. Стал домом. И я почти поверила, что здесь безопасно.
Почти.
Эльза пришла в тот вечер, когда снег валил особенно густо. Крупные хлопья кружились за окном, оседая на подоконнике, и в лавке было тепло и тихо. Я заваривала себе обычный чёрный чай, без трав, когда услышала скрип двери.
Обернулась. Эльза стояла на пороге, отряхивая снег с платка. Лицо красное от мороза, но в глазах было что-то тяжёлое.
— Эльза? — я поставила чайник. — Что-то случилось?
Она прошла внутрь, закрыла дверь. Постояла молча, словно собираясь с духом. Потом села на табурет у прилавка и устало потёрла лицо ладонями.
— Крелл, — выдохнула она наконец.
Имя повисло в воздухе, тяжёлое и острое.
Я села напротив, сложив руки на прилавке.
— Аптекарь?
— Он самый, — Эльза кивнула. — Слушай, девочка. Я не хотела тебя пугать раньше времени, но... он недоволен. Очень недоволен.
Холодок пробежал по спине.
— Из-за меня?
— А из-за кого же ещё? — Эльза хмыкнула без веселья. — Ты отбираешь у него клиентов. Люди идут к тебе, платят меньше, а результат лучше. Для него это не просто потеря дохода. Это удар по гордости. Аптекарь в трёх поколениях! А тут какая-то девчонка приезжает и...
Она осеклась, поймав мой взгляд.
— Прости. Я не это хотела сказать. Я хочу сказать, что Крелл — человек мелочный и злопамятный. Слышала, как он на рынке бубнил что-то про «непроверенные методы». Пока до прямых обвинений не дошло, но чую я нутром — он что-то затевает.
Она взяла мою руку, сжала тёплыми сухими пальцами.
— Будь начеку. Ладно?
Я кивнула, чувствуя, как тревога гложет изнутри.
— Хорошо.
Но той ночью я спала плохо. Лежала в темноте, слушала, как ветер завывает за окном, и перебирала воспоминания, от которых хотела сбежать.
Вирголия.
Там тоже всё начиналось так. Недовольство. Шёпот. Косые взгляды. А потом — лавина, которую уже невозможно остановить.
Я зажмурилась, вдавливая лицо в подушку.
Здесь не так. Мелтаун другой. Люди здесь добрее. Но страх всё равно скрёбся когтями под рёбрами.
Следующие дни прошли спокойно. Лавка работала в привычном ритме. Покупатели приходили, улыбались, благодарили. Никто не шептался за спиной. Никто не смотрел исподлобья.
Я начала думать, что Эльза ошиблась. Что Крелл просто побурчал и забыл. А потом случилось то, к чему я не была готова.
День был ясным, морозным. Солнце искрилось на снегу так ярко, что резало глаза. Улица шумела жизнью: торговцы зазывали покупателей, дети играли в снежки, лошади фыркали, тряся головами. Воздух пах дымом из труб, свежеиспечённым хлебом из соседней пекарни и чем-то ещё — зимней свежестью, морозом.
Я стояла за прилавком, расфасовывая мяту. Работа знакомая, успокаивающая. Руки двигались сами собой, пальцы ловко отмеряли нужное количество, завязывали мешочки. Запах мяты поднимался в воздух — резкий, свежий, чистый.
А потом дверь распахнулась. Не просто открылась. Распахнулась с грохотом, с такой силой, что петли взвизгнули, и холодный воздух ворвался внутрь, неся с собой снежную пыль.
И запах. Боже, запах. Перегар — тяжёлый, сладковатый, тошнотворный. Смешанный с застарелым потом, с чем-то кислым и гнилым. Он ударил мне в лицо, и я невольно поморщилась, прижав руку к носу.
В дверях стоял мужчина.
Он качался, хватаясь за косяк. Рубаха грязная, рваная, с пятнами — то ли вино, то ли что похуже. Штаны в грязи. Лицо небритое, опухшее. Глаза красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами.
Пьяница. Законченный, безнадёжный пьяница.
Он поднял дрожащую руку, с чёрными обломанными ногтями и ткнул в меня пальцем.
— Ты, — голос был хриплым, надорванным, словно его горло изнутри ободрали наждаком. — Ведьма проклятая.
И время словно замедлилось. Я стояла, и пучок мяты медленно выскальзывал из моих пальцев, падая на прилавок. Сердце пропустило удар, потом забилось часто, больно, где-то в горле.
— Что... — я сглотнула, пытаясь вернуть голос. — Что вам нужно?
— Ты меня отравила! — он шагнул внутрь, и я увидела, как он шатается, едва держась на ногах. — Дала мне своё ведьминское пойло!
— Я вас не знаю, — я отступила на шаг, и спина уткнулась в полку. Баночки тихо звякнули.
— Лжёшь!
Он неуклюже, пошатываясь рванул вперёд и схватил со стойки первую попавшуюся баночку. С сушёным зверобоем и швырнул её на пол.
