Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

Да, ветер дул, но уж в платках точно не было смысла. Мне, наоборот, было приятно ощутить эту свежесть. Жара надоела, хотя я пробыла на этой жаре всего два дня.

От флигеля была видна дорога, идущая с холмов, и по ней катила закрытая повозка, которую я про себя назвала каретой. Карету везли две потрясающе красивые лошади – будто нарисованные углём, но гривы и хвосты у них были светлыми, серебристо-серыми. Сама карета тоже была чёрная, с серебристой отделкой вокруг дверей.

Ческа покосилась на меня и предусмотрительно отошла подальше, за ней потянулись Миммо и Жутти. Пинуччо сделал шаг к сёстрам, подумал, сделал шаг в нашу с Ветрувией сторону. Опять подумал, опять шагнул к матери и сёстрам.

– Что ты болтаешься, как козья какашка в колодце? – зашипела синьора Ческа, и Пинуччо сразу остановился.

Место остановки он выбрал дипломатично – посередине. Вроде как и не нашим, и не вашим. Прирождённый подхалим.

Но карета приближалась, и дипломатические таланты Пинуччо я оставила в покое.

Лошади бежали дружно, помахивая светлыми хвостами, и вскоре так же дружно вступили на лужайку перед флигелем. Кучер натянул поводья, лошади остановились, и с запяток кареты соскочил маленький щуплый слуга в чёрном камзоле. Слуга распахнул дверцу кареты, ловко опустил лесенку, и вот мы увидели руку, которая взялась за бортик. Потом на ступеньку лесенки встал красивый кожаный сапог из красной кожи с крупной квадратной пряжкой и небольшим каблучком (тоже красным), а потом показался и сам адвокат – потрясающе красивая женщина в парчовой шубке до пят. Одежда чем-то напоминала наряды древнерусских бояр – трапециевидная, с длиннющими рукавами, отороченными тёмным мехом. В рукавах был разрез, поэтому руку можно было высунуть в районе локтя, а сам рукав свисал ниже колен. У женщины были густые кудри – чёрные, как смоль, спадавшие на плечи крутыми кольцами. На голове у неё красовалась маленькая высокая шапочка – чёрного цвета, вышитая золотистыми блестящими нитками, а на шее, пониже кокетливого кружевного воротничка, сверкала толстая золотая цепь в четыре ряда. К цепи крепилась подвеска в виде крестика с красным камешком, и камешек тоже ярко блестел. В целом, женщина выглядела ярко, нарядно, и я не сомневалась, что одета она была по последней моде пятнадцатого века.

– Адвокат Марина Марини, – представилась женщина приятным баритоном.

Она окинула нашу компанию взглядом, заметила меня, помедлила, а потом кивнула. Я машинально кивнула в ответ, хотя видела эту великолепную особу впервые. И сразу успела застыдиться своей потрёпанной юбки, дурацкого тюрбана на голове и нечищеных зубов. Одним своим видом красотка словно упрекнула нас – чумазых деревенщин.

Я подумать не могла, что в пятнадцатом итальянском веке адвокатами могут быть женщины.

Только вот – реальное подтверждение, что и женщина в эпоху всеобщей серости может сделать карьеру. И юбку для этого задирать совсем не нужно. Наверное. В этом я что-то засомневалась, глядя, как красавица выбирается из кареты и брезгливо оглядывается, крутя точёным носиком. На старинных портретах у всех аристократов такие носы – ровные, будто их по линейке делали.

– Здесь все родственники? – поинтересовалась адвокат и обращалась она именно ко мне.

– Вроде да… – промямлила я и вопросительно посмотрела на Ветрувию.

– Все! – пискнула она.

– Тогда не будем тянуть, – произнесла красотка, играя своим баритоном, как оперная певица.

Хотя, у певиц, наверное, должно быть контральто… Кажется…

Адвокат достала из рукава конверт, запечатанный красной печатью, показала нам всем эту печать, а потом сломала её и развернула конверт так, что он превратился в письмо. Такой фокус я уже видела, поэтому даже не удивилась.

– Воля покойного Джианне Фиоре, – начала красотка ровным, хорошо поставленным голосом, – заключается в том, что после смерти всё его имущество, а именно – дом, садовый участок, садовые постройки и банковские вложения в банк Медичи переходят во владение его любимой жены Аполлинарии Фиоре. Подписано при свидетелях двенадцатого апреля этого года.

Она свернула письмо и убрала его обратно в рукав.

Мне представлялось, что чтение завещания должно проходить в более торжественной обстановке и как-то подольше, что ли. Но, судя по всему, Марина своё дело сделала, потому что больше она ничего нам говорить не собиралась и велела кучеру развернуть карету.

– Подождите!! – опомнилась синьора Ческа, вскрикнув так пронзительно, что перепугала ворон на соседнем апельсиновом дереве. – Как это – всё ей? Всё – ей? Одной?!

– Джианне Фиоре выразил свою последнюю волю весьма ясно, – ответила красотка с лёгким раздражением. – Кроме жены в его завещании никто больше упомянут не был.

– А я?! – возмутилась Ческа. – Я его мать!

– Примите мои соболезнования, – отрезала Марина и снова кивнула мне: – Можно вас на пару слов, синьора Фиоре? Есть кое-что, что вам следует знать…

Я послушно шагнула к ней, но тут опять возопила синьора Ческа:

– Почему это всё ей?! – и выпалила, жадно потирая ладони: – А сколько денег на счету?

– Десять флоринов, – сказала адвокат, уже не скрывая раздражения. – Если не согласны с завещанием, можете оспорить его. Но предупреждаю сразу – дело это бессмысленное. Только потеряете деньги и время. Синьора Фиоре, можно вас…

– Десять флоринов?! – от крика Чески теперь взвились вороны и с соседних деревьев. – Как – десять?! Почему – десять? А где остальные?

– Успокойтесь, матушка, – оборвала я её вопли. – И десять флоринов – деньги. Они нам будут очень кстати. Когда можно их получить? – спросила я у адвоката, как можно вежливее.

– Вы их не получите, – объявила Марина Марини. – Десять флоринов я забираю себе в качестве оплаты моих услуг за этот месяц. Собственно, это и хочется обсудить. Если вы намерены продолжить договор о предоставлении услуг, который мы заключили с покойным, то я жду от вас десять флоринов в следующем месяце. Если вы готовы платить, то я вступаю в дело об истребовании долга, которое возбудили по жалобе синьора Занхи. Он предъявил расписку от покойного Джианне Фиоре на сумму десять тысяч флоринов.

Не сказать, чтобы это было такой уж неожиданной новостью, но я всё равно на секунду растерялась, а синьора Ческа сразу перестала вопить.

– Раз мой неблагодарный сын всё оставил этой вертихвостке, – объявила она, свирепо дёргая концы платка, наброшенного ей на плечи, – то пусть она и выплачивает долг!

– Это вполне справедливо, – согласилась адвокат. – Но меня больше интересует, будет ли госпожа Фиоре продлевать договор…

– Будет, – быстро сказала я. – Вы получите деньги в следующем месяце. Решайте там пока с синьором Занхой. Он, кстати, был здесь вчера, угрожал нам… лично мне угрожал, а его слуги без разрешения рыскали тут по саду. Можно как-то это прекратить? Я боюсь за свою жизнь, между прочим.

– Он угрожал вам? – заинтересовалась адвокат, которая сразу ко мне переменилась, стоило сказать о продлении договора. – Расскажите подробнее.

Я пересказала ей события прошлого дня, от души нажаловавшись на произвол, и Марина выслушала меня очень внимательно.

– Напишу жалобу, – сказала она. – И сразу уточним – в какое время вы готовы оплатить долг?

– Пока ни в какое, – честно призналась я. – Вообще, у нас есть основания думать, что расписки поддельные.

– Вот как? – адвокат заинтересовалась ещё больше. – То есть долг вы не признаёте?

– Ну как его признать? – всплеснула я руками. – Мы и расписок толком не видели, а синьор Занха не производит впечатления человека, которому стоит верить на слово. Поэтому договор с вами продлен, делайте там, что положено, о проделанной работе сообщайте… Ну или мы приедем…

Пока мы разговаривали с адвокатом, всё семейство стояло столбами и слушало нас в оба уха. Адвокат Марина поглядывала на них с недовольством, а потом сказала мне, вполголоса:

– Мне надо поговорить с вами наедине. Есть ещё более деликатное дело.