Мария – королева Шотландии. Том 2 - Джордж Маргарет

Он принялся жадно есть принесенную и поставленную перед ним говядину с хлебом, едва сдерживаясь, чтобы не рвать еду зубами. Заметил, что и другие, сперва скованные, последовали его примеру, слышал стук ножей по оловянным блюдам – личных ножей, ибо каждый мужчина ел с собственного кинжала. Потом увидел, что Эйнсли несет еще кувшины вина и эля и забирает пустые. Хорошо. Им надо как следует выпить нынче ночью.

На столе сменялись кувшин за кувшином, шум становился громче. Мужчины даже начинали смеяться, расслабились, положили ножи на тарелки, набив желудки, откидывались назад, свешивали кружившиеся головы.

– Добрая ночка, – заметил Хантли, редко высказывавший свое мнение. – Теперь, будем надеяться, духи успокоятся.

– Ну да, – подтвердил Мортон, проливая вино на бороду, где оно исчезало в густых волосах. – В Шотландии духов полным-полно, пускай водят компанию друг с дружкой. Теперь Риччо с королем снова могут играть в теннис. Хо-хо!

– Упокой, Господи, их души. – Босуэлл надеялся, что это прозвучало убедительно. Потом кивнул Аргайлу.

Были доставлены восемь бутылей горского виски из поместий Гордона.

– Давайте теперь испробуем лучшего в Шотландии виски, – предложил Босуэлл, кивая в сторону своего шурина Хантли, покрасневшего от гордости.

Стаканы были вытерты, бутыли пущены по кругу. Душистая коричневая жидкость обожгла горла и протрезвила головы.

Босуэлл не пил, хотя поднимал стакан и притворялся, что отхлебывает. Не пил он и вина. Он ждал.

Когда через полчаса вся компания напилась и принялась тепло улыбаться ему, он поднялся и мягко заговорил:

– Джентльмены, друзья и товарищи, я желал бы заручиться вашею помощью. Я знаю, за границей могут найтись люди – невежественные дураки, которые не понимают Шотландии, никогда не пробовали нашего виски, не ели нашего хлеба, – готовые посмеяться над нами и посчитать, будто мы не способны ни творить правосудие, ни управляться своими силами. Они усомнятся в нынешнем расследовании, поставят под вопрос честь каждого из нас. Чтобы избегнуть сего, чтобы защитить всех нас, прошу вас подписать следующий документ.

Он развернул его. Он с усердием и тщательностью сочинял его на рассвете, ибо ставил тут величайшую в своей жизни ставку.

«Мы, нижеподписавшиеся, признаем, что благородный и могущественный лорд Джеймс, граф Босуэлл, будучи не только опороченным и обвиненным плакатами и иными способами, клеветнически измышленными его недоброжелателями и тайными врагами, в совершении и сопричастности к злодейскому убийству короля, покойного супруга ее королевского величества, но также представший за упомянутое убийство перед судом вследствие нарочитых посланий, направленных ее величеству, и выражавших сие требование и желание графа Леннокса, и допрошенный и судимый благородными дворянами, равными ему по происхождению, и иными вельможами доброй репутации, признан непричастным и невиновным в упомянутом злодействе и полностью оправдан.

Сие обязывает всех и каждого, честью, верой и словом, в любом случае, ежели кто-либо станет и далее клеветать и обвинять упомянутого графа Босуэлла в участии в том злодейском убийстве, когда правосудие оправдало его, нас самих, наших родичей, друзей, слуг и прочих встать на его сторону, защищая и поддерживая в противостояние любому, кто словом и делом намекнет на его бесчестие или бесславие».

Мужчины кивнули. Что ж, теперь можно свернуть бумагу и дать им на подпись? Свет слабый, они много выпили, может, и не заметят второй, ужасающей части. Нет. Если они не будут знать, что подписывают, это бесполезно. Кроме того, его репутация зиждется на открытости и прямоте.

– Благодарю вас, – продолжил он. – Но в бумаге содержится еще один пункт, касающийся того, что, безусловно, у каждого на уме в эти скорбные дни. Королева лишилась супруга во цвете юных лет, имея лишь одного ребенка, способного ей наследовать. Иностранцы вновь попытаются прибрать нашу страну к рукам, воспользовавшись несчастьем.

Теперь остается выкладывать.

– Так что я продолжаю, с вашего позволения:

«Еще взвесив и обдумав настоящее положение и тот факт, что государыня королева лишилась супруга, в каковом удручающем состоянии общее благо родной нашей страны не дозволит ее величеству оставаться и пребывать, а, напротив, потребует со временем от Ее Величества намерения вновь вступить в брак, в каковом случае преданная и верная служба упомянутого графа Босуэлла, в то или иное время совершенная для ее величества, и прочие его достоинства и добродетели могут подвигнуть государыню королеву снизойти, оказав предпочтение одному из своих подданных перед иностранными принцами, до брака с упомянутым графом Босуэллом, каждый из нижеподписавшихся разрешит совершить этот брак в любой момент, который ее величество сочтет подходящим, и как только сие дозволит закон».

Мужчины забормотали и зашевелились. Босуэлл слышал со всех концов стола рассерженное встревоженное бурчание. Но одновременно раздались также звуки, безошибочно напомнившие о присутствии двухсот солдат, расставленных им вокруг таверны, которые входили сейчас внутрь. Он соразмерял голос так, чтоб солдаты слышали. Мужчины притихли, отчаявшиеся и загнанные в ловушку. Босуэлл прокашлялся и продолжал ровным, спокойным тоном:

– «Но если кто-либо намерится, прямо или косвенно, открыто или под каким-либо предлогом, отсрочить или расстроить вышеупомянутый брак, мы признаем препятствующих и протестующих и противодействующих сему общими врагами и недоброжелателями и встанем на сторону упомянутого графа и поддержим его. Держа ответ перед Богом и перед своей честью и совестью, мы навеки утратим доверие и добрую славу, ежели не окажем оной поддежки, а будем слыть бесчестными предателями, в подтверждение чего подписуемся собственноручно».

Быстро метнулась чья-то тень, кто-то попытался ускользнуть.

– Назад! – приказал Босуэлл таким грозным тоном, что вся остальная компания еще больше насторожилась. Он не хотел этого, просто так вышло.

– Хорошо, милорд, – проговорил граф Хантли с искаженным лицом. Придется как следует заплатить ему за разрешение развестись с его сестрой. – Как могли вы так опозорить меня публично?

Мужчины отодвигали стулья, вставали.

– Я вас не отпускаю, – объявил Босуэлл. – Вы не уйдете. – Снаружи шумно расхаживали солдаты, как он им приказывал. – Я настаиваю, чтоб вы сперва подписали бумагу.

Дело плохо. Но как еще можно было ее им подсунуть?

Он положил документ перед Мортоном и протянул ему перо. Огромная голова склонилась над бумагой, и Мортон нацарапал свое имя. Молча передал ее следующему за ним Семпиллу.

Босуэлл стоял в конце стола и напряженно следил. Ему вдруг пришло в голову, что они могут порвать документ.

Люди, ждавшие своей очереди, поглядывали на него, а на улице по камням громко стучали солдатские сапоги.

Ему показалось, что он простоял часов пять, прежде чем испещренный подписями лист вернулся к нему. Он просмотрел, убеждаясь, что они ничего не исправили, не зачеркнули ни одной фразы и поставили собственные имена, а не Джонни Армстронг, Уильям Уоллес или Иуда.

– Спасибо, друзья мои и союзники, – угрюмо проговорил он. – Теперь идите. Только, прошу вас, поосторожней.

Некоторые явно набрались виски так, что могут свалиться и свернуть себе шею. Впрочем, познакомившись с бумагой, они вроде бы быстренько протрезвели.

Это была ошибка. Не надо было этого делать. Теперь он их всех превратил во врагов. И проклинает себя за дурацкую грубую выходку.

Но дело сделано. Он стиснул лист в руке и вышел из опустевшего зала. Дойдя до входной двери таверны, увидел, что все уже исчезли. К утру новость разнесется по Эдинбургу, через три дня – по всей Шотландии, через пять – достигнет Англии. Надо действовать быстро. Он отпустил солдат, пообещав добавочную плату за ночную службу.

Добавочная плата солдатам, стоимость обеда и выпивки, награда Хантли – дорогостоящее предприятие. Но если все пройдет хорошо, деньги будут потрачены не напрасно.