Мария – королева Шотландии. Том 2 - Джордж Маргарет

Они уже созвали парламент, чтобы «обелить Босуэлла», хотя это вовсе не требовалось. Его утвердили в должности верховного адмирала и командующего Северных графств и передали в полное владение замок Данбар в признание «великих и выдающихся заслуг»; но и другие были отмечены: Хантли официально восстановлен в своих титулах и владениях, равно как Мортон и лорд Джеймс. Все прежние мятежники прощены и вернулись. Все начиналось сначала, по крайней мере на бумаге.

Хорошо было б покинуть Эдинбург. Она собиралась в Стерлинг повидать ребенка, самой поглядеть, как растят его Эрскин с женою. Оставили ли они изображение Богоматери над колыбелькой или убрали и заменили текстом из Библии? «Ох, Мария, Мария, – говорила она себе. – Ты устала и плохо думаешь обо всех, кто тебя окружает. Усталость притупила твою проницательность и омрачает даже светлые события. Тебе надо на свежий воздух, в Стерлинг, надо взять на руки свое дитя».

Крошке Джеймсу, похоже, передалось ее состояние, ибо он хныкал и изгибался у нее на руках. Он становился тяжелым; леди Эрскин сказала, что вес его увеличился втрое и он вырос из всех рубашечек, которые были привезены вместе с ним.

– Но он рослый ребенок, – добавила она, – и никогда не станет толстяком!

Джеймс принялся шлепать Марию по лицу. Она чуть отвела голову, чтобы отвлечь его, но он не унимался. Было больно, и чувства ее были больно задеты, пусть даже она знала, что переживает напрасно.

– Какие игрушки ему больше всего нравятся? – спросила Мария, отворачиваясь в другую сторону.

– У него есть коробочки, которые вкладываются одна в другую, – отвечала леди Эрскин, – он любит их складывать. Здешний плотник, Питер, сделал ему коробочку с разными отверстиями, и маленькие кубики, которые в них вставляются, – круглые, квадратные, звездчатые, – он любит с ними возиться и очень серьезен, когда занимается этим.

Тут Джеймс вцепился ей в волосы.

– А на воздухе он любит играть? Сегодня чудесный день. Ему нравится смотреть, как лебеди плавают в пруду внизу? – Она передала его леди Эрскин.

– Он их никогда не видел, – сказала она. – Давайте снесем его вниз.

В комнату вдруг вошел лорд Эрскин, его длинное лицо расплывалось в улыбке.

– Что за милый принц, – проговорил он. – Для нас большая честь хранить его в безопасности.

Джеймс заворковал, потянулся пухлыми ручонками к Эрскину, что чувствительно укололо Марию.

«Сын мой, сын мой, – думала она, – я для тебя уже чужая».

Они вышли во двор дворца, где гулял и посвистывал за углами ласковый свежий апрельский ветерок. Влажный запах тающего снега и шум ветра поразили ее, и она неожиданно оказалась в том апреле, два года назад, когда Дарнли лежал больной здесь, в Стерлинге, а она была охвачена любовью к нему и гневом на лордов и Елизавету…

Спустились по длинной пологой дорожке далеко вниз, к подножию замка, где разгуливали белые фазаны и плавали в водах фигурного пруда лебеди, вернувшиеся оттуда, куда улетали зимой. Лорд Эрскин нес Джеймса, малыш визжал и смеялся, подпрыгивая. Наконец он спустил его на мягкую молодую травку, и тот пополз, покачивая вверх-вниз маленьким колпачком.

– Ваше величество, вы выглядите уставшей, – серьезно заметил Эрскин. – Я полагаю, мне можно говорить с вами открыто и как другу, и как подданому? Мы так давно знаем друг друга, и я видел вас в самых разных ситуациях, даже через час после рождения принца.

– Я устала, – призналась она. – Но скоро надеюсь отдохнуть. Если это позволено государям.

Эрскин с глубокой заботой смотрел на нее.

– Последние два года были для вас очень трудными. Ничего не поделаешь, надо только помнить, что это часть промысла Божьего.

Только не это.

– Нокс далеко, – с улыбкой сказала она. – Прошу вас, давайте отдохнем от подобных рассуждений. Я согласилась, как вам известно, – это была нелегкая тема, – чтобы принц получил наставление в реформатской вере. Не знать религии своих подданных было бы для него большим уроном.

– Тогда почему вы сами не изучили ее? – прямо спросил он.

– Те, кому следовало меня наставлять, были настроены мстительно, – пояснила она. – Нокс, его грязные речи и проклятия не позволили мне сблизиться с новой верой.

– Очень жаль, – заключил Эрскин. – Он ведь здешний и слышал, конечно же, поговорку: «Муху легче поймать на мед, чем на уксус». Провозглашает евангельскую любовь, но окрашивает ее в мрачные и жестокие цвета.

Она улыбнулась.

– Все это не имеет значения. О, смотрите, принц пытается встать!

Леди Эрскин, держа Джеймса за руки, позволила ему сделать несколько шажков.

– Он поднимается сам и идет, если его поддерживать, – сказала она. – Когда вы увидите его в следующий раз, он уже будет бегать самостоятельно.

– Когда вы увидите его в следующий раз, – сказал Эрскин, – это будет уже настоящий маленький принц!

Обратный путь обещал обернуться для Марии и сопровождающей ее свиты приятной поездкой по сельской местности. Весна была в разгаре, и, когда Мария, Мелвилл, Хантли и Мейтленд медленно двигались по мягкой дороге через луга и поля, она ощутила душевный подъем. Бриз, потеплевший всего день назад, теперь стал убаюкивающим, кругом переговаривались птицы, болтали, спорили, жаловались, предупреждали друг друга. Их бурные энергичные передвижения, подскакивания и прыжки с ветки на ветку оживляли подавленное настроение Марии.

– Птички радуются, – сказала она, поворачивая голову к Мейтленду. – Словно дети, убежавшие с урока.

Мейтленд слабо улыбнулся.

– Да, ваше величество, – проговорил он без всякой радости в голосе.

«Бедная Фламина! – подумала Мария. – Он женат всего четыре месяца и уже глух к весне? Возможно, в конце концов, он чересчур стар для нее».

За ним в одиночестве ехал Хантли с таким же хмурым лицом. Обычно Хантли улыбался и излучал легкомысленное веселье; благодаря этому он оказывался хорошим спутником, несмотря на ограниченные умственные способности. Но сегодня был явно несчастен.

Солнце поднялось выше, сияя сквозь зеленую дымку, окутывавшую деревья, всего неделю назад стоявшие голыми. Дальше в чаще леса зелень едва проглядывала в тени, но и там мелькали крошечные белые пятнышки самых ранних весенних цветов. И кругом разливались звуки – шорохи, воркованье, звон воды, освободившейся из долгого зимнего заключения.

– Может быть, остановимся отдохнуть? – спросила Мария.

– Не вижу подходящего места, – возразил Мейтленд. – Везде грязь.

И в самом деле, копыта лошадей чавкали, переступая по дорожке.

– Тогда на первом же возвышении, которое встретится, – предложила Мария, стараясь говорить веселей.

Несмотря на беспокойство по поводу неопределенности своего положения, она наслаждалась песнями певчих птиц – малиновок, дроздов и лесных жаворонков, даже глухими криками черных дроздов и хриплыми воплями грачей. Этот буйный хор громче напоминал о жизни, чем любое сочинение для органа в церковном здании. Высоко в необъятном голубом небе молча парили соколы.

Они начали подниматься, удаляясь от потока, бурлящего в каменистом туннеле, переполненном весенними водами. Холмик, окруженный боярышником и колючими розовыми кустами в белом цветении, покрытый яркой новой травою, словно бы поджидал их.

– Какое великолепие! – воскликнула Мария, глядя с вершины бугра на расстилающийся перед нею цветущий луг. – Похоже на гобелен!

Теперь Мейтленд позволил себе улыбнуться.

– А, стало быть, вы воздаете хвалу искусству! Ибо утверждаете, что художники создают великолепные произведения и природа копирует их, а не наоборот.

Они спешились, и остальные придворные последовали их примеру. По обеим сторонам холма лежали цветущие поля и плотная поросль; взглянув в одну сторону, Мария приметила мелькнувшее белое пятнышко – в тени скрывался олень, осторожно следивший за ними, прежде чем прянуть в сторону.

– Пойдемте со мной! – пригласила она трех своих советников, однако Мейтленд с Хантли уже отошли и могли бы услышать лишь крик. Один Мелвилл услышал и повиновался.