Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей

Руны на моем запястье выжигали душу, но они еще не уничтожили ее полностью. Где-то глубоко внутри, в самых потаенных уголках сознания, все еще теплилась искра человечности. Искра, которую я берег и защищал от жестокости тьмы, наступающей со всех сторон. Потому что если я потеряю ее, если позволю рунам окончательно превратить меня в безжалостного, не знающего сомнений убийцу, то потеряю себя.

— Мне не нужен никто другой! — воскликнул Всеслав, и на его лице снова появилась привычная мне улыбка хохмача.

Маска вернулась на место, но теперь я знал, что скрывается за ней. Всеслав схватил меня за шею, притянул к себе и взъерошил мои мокрые волосы, как еще недавно я ерошил их Святу.

— Мне плевать на убитых парламентеров! Мне плевать на то, что о тебе думают другие! Мне плевать на все эти удовы традиции и законы! И я буду рядом, хочешь ты того или нет!

Я высвободился из объятий Всеслава и отвел взгляд. Он был нужен мне так же, как я — ему. А за нашими спинами маячила колесница Единого. Я не видел ее, но чувствовал так же отчетливо, как собственное одиночество.

Глава 7

Мир рушится

Рассвет подкрадывался к горизонту медленно и нехотя. Первые лучи солнца проникали сквозь густую листву, превращая туман в серебристую дымку, что стелилась над землей призрачным саваном. Капли росы на траве вспыхивали крошечными алмазами, отражая холодный предрассветный свет.

Если я выживу, то после Игр больше всего буду ненавидеть рассветы. Они стали для меня предвестниками пролитой крови и новых смертей, в отличие от закатов, несущих спокойствие ночи и отдых. Каждый восход солнца за месяцы на Полигоне приносил новую порцию ужаса — очередные смерти и расставание с теми, кто еще вчера смеялся рядом. Рассветы здесь пахли не свежестью нового дня, а кровью и дымом погребальных костров.

Я сидел на массивном поваленном бревне у кромки леса и наблюдал из тени высоких сосен за Крепостью Тульского. За Крепостью, которую защищали парни и девчонки из моей команды. За Крепостью, в которой осталась Лада. Моя Лада. Девчонка, которую я оставил в Крепости, а теперь считал часы и минуты до встречи с ней.

Купол над Крепостью мерцал ровным неоновым светом, пульсируя в такт невидимому сердцебиению Хранителя Рунного Камня. Голубое марево окутывало стены плотной, непроницаемой пеленой. На высоких стенах то и дело мелькали искаженные голубым маревом силуэты часовых, патрулировавших периметр с оружием наготове. Никаких признаков готовности к капитуляции заметно не было.

Я бросил взгляд на заросшие мхом развалины древнего колодца, в пяти шагах от меня. Именно здесь, у этих серых камней и выбеленных солнцем черепов, я впервые убил Тварь. Тогда это казалось величайшим испытанием в моей жизни — меня трясло от хлынувшего в кровь адреналина, и я едва удерживал меч в руках. Теперь же убийство той слабой Твари казалось детской забавой по сравнению с тем, что мне пришлось пережить.

Первые дни Игр теперь казались сном — далеким и нереальным, принадлежащим кому-то другому. Таким же нереальным, как и моя жизнь в Изборске. Месяц на Играх был равен году обычной жизни. Время текло иначе. Дни проносились в вихре тренировок и сражений, а ночи тянулись бесконечно, наполненные кошмарами и воспоминаниями о погибших друзьях. За четыре месяца я прожил целую жизнь — родился заново, стал другим человеком, превратился из неопытного мальчишки в матерого убийцу.

Мы стояли в осаде уже три дня. Осада — громко сказано, правильнее было бы назвать это окружением. В двух взятых ранее Крепостях мы оставили по пятьдесят человек для охраны, и теперь нас осталось всего две с половиной сотни бойцов. Всего лишь на сотню больше, чем защитников Крепости Тульского. Преимущество в численности было минимальным — недостаточным для успешного штурма хорошо укрепленных позиций.

Три дня мы стояли, наблюдая за неприступными стенами, пытаясь придумать способ взять Крепость без огромных потерь. Три дня наши припасы истощались, а вера кадетов в успех таяла. Они роптали, шептались за спиной и бросали на меня косые взгляды, полные ненависти и страха. Я стал для них воплощением всего, что они презирали — предателем традиций, осквернителем священных законов, бешеным псом, способным на любую подлость.

У меня был план по взятию Крепости Тульского, но его я не озвучивал даже Всеславу. План настолько безумный и жестокий, что командиры и рядовые кадеты явно были не готовы его принять. Они уже отошли от первого шока, в который их ввергло убийство парламентеров, но новый, еще больший шок, вызвал бы с их стороны протест.

Рунную ауру Всеслава я почувствовал задолго до его появления. Седьмая руна превратила меня в живой детектор рунной силы, способный улавливать даже слабые всплески на расстоянии в несколько сотен шагов. Аура Всеслава была яркой, импульсивной, полной энергии — узнаваемой как почерк художника для знатока искусства.

Он был взбудоражен и чем-то встревожен — несся ко мне скачками, не жалея Силу, оставляя за собой яркий след. Каждое его перемещение оставляло в пространстве легкую рябь, видимую только тем, кто обладал достаточной чувствительностью к рунной энергии. Я ощущал его приближение всем телом — словно в воздухе сгущался невидимый электрический заряд.

— Новгородская пожаловала! — выпалил Всеслав, материализовавшись рядом со мной в вихре неонового свечения. — Ждет тебя с докладом!

Я оторвал взгляд от Крепости и посмотрел на друга. Его лицо пылало — щеки горели ярким румянцем, который мог говорить лишь об одном. Я не удержался от улыбки, первой за последние дни.

— Судя по яркому румянцу на твоих щеках, Забава вместе с ней? — я ухмыльнулся и наградил друга понимающим взглядом, в котором читалась легкая насмешка.

— Не угадал, — Всеслав покачал головой, и румянец на его щеках стал еще ярче. — Все апостольники остались в своих Крепостях для защиты! А Веслава привела с собой еще двести кадетов! Целых двести! Ищет тебя, требует немедленного доклада о ситуации!

Двести кадетов. Это меняло все. С такой численностью мы могли не просто осаждать Крепость, а брать ее штурмом. Хотя мой план все равно оставался в силе — он был быстрее, эффективнее и требовал меньше жертв. Если, конечно, Веслава согласится поддержать его.

К месту стоянки мы бежали наперегонки, улюлюкая и подначивая друг друга, словно мальчишки, а не закаленные войной бойцы с несколькими рунами на запястьях. Мы смеялись, толкали друг друга плечами, спорили о том, кто быстрее, сильнее, ловчее. На несколько драгоценных минут я позволил себе забыть о крови, смертях и предательстве. Позволил себе вспомнить, каково это — быть просто живым и беззаботным.

Мы явились пред ясны очи Апостольной Княжны разрумянившиеся, запыхавшиеся и улыбающиеся, как пара идиотов. Всеслав споткнулся о корень, едва не упав, и я расхохотался так громко, что на нас оглянулись кадеты, стоявшие неподалеку. Они смотрели с недоумением — для них мы, должно быть, выглядели безумцами.

Веслава стояла в окружении своих охранников — четверых рослых парней с обнаженными мечами в руках и суровыми лицами. Апостольная Княжна выглядела безупречно, как и всегда. Она обозревала примитивные орудия для штурма, которые кадеты собирали из тонких стволов подлеска. Длинные жерди, связанные веревками в подобие штурмовых лестниц, лежали аккуратными штабелями вдоль опушки.

— Мужчины остаются несмышлеными мальчишками до самого смертного одра, — с улыбкой заметила она, оглядывая нас с Всеславом. Ее голос был насмешливым, но не злым. — И именно поэтому мужчин я люблю больше, чем женщин! С ними хотя бы не соскучишься!

— Здравствуй, Веслава! — сказали мы с Кудским одновременно и синхронно склонили головы.

Наши голоса слились в один, и это прозвучало комично. Веслава рассмеялась — искренне, открыто, и на мгновение стала не грозной апостольной княжной, а обычной девушкой, способной радоваться простым вещам.

— Олег, Всеслав плохо на тебя влияет, я тревожусь за твой здравый смысл и будущий штурм! — молвила она, качая головой с притворной строгостью. — Зачем вы тупите благородные клинки о деревья и связываете эти жалкие конструкции? Вы собираетесь штурмовать Крепость с помощью этих убогих лестниц?