Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей

— Он может поведать нечто важное? — с нескрываемой угрозой спросила Веслава, окидывая Всеграда взглядом, от которого тот поежился. — Настолько важное, что ты прервал мой разговор с Апостольным Князем Псковским?

Всеград бросил на меня быстрый, нервный взгляд, словно ища поддержки.

— Нет, княжна, но… Это необходимо знать Бешеному… — Всеград запнулся, осознав, что ляпнул, и поспешно поправился. — Князю Псковскому…

Бешеный. Так меня называли теперь даже командиры — не по имени, не по титулу, а по прозвищу, отражающему то, кем я стал в их глазах. Безумцем, способным на любую жестокость. Чудовищем, нарушившим все священные традиции. Псом, которого нужно держать на цепи или убить.

— Говори! — приказал Всеград пленнику, приложив его кулаком по спине так, что тот согнулся от боли.

Парень медленно поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах читался страх — глубокий, первобытный страх, заставляющий людей дрожать и заикаться. Он уже знал, что я сделал с парламентерами. И боялся, что его ждет та же участь.

— Дай слово апостольного князя, что не убьешь! — промямлил парень, опустив взгляд и сглотнув комок в горле.

— Даю слово — я не убью тебя, что бы ты ни сказал, — нетерпеливо произнес я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжималось от предчувствия беды.

Слово князя. Священная клятва, которую нельзя нарушать. Я дал ее легко, почти не задумываясь, движимый желанием услышать правду как можно скорее. Движимый страхом перед тем, что эта правда может оказаться хуже любой лжи.

— Тульский послал меня, чтобы я передал тебе, что Княжна Волховская… — торопливо заговорил пленник, спотыкаясь на каждой фразе. — Лада… Она с Тульским… Уже месяц… Лечила его после ранения, они все время были рядом, и… Они любят друг друга, княжич…

Мир перевернулся. Земля ушла из-под ног, небо завертелось над головой, а сердце пропустило удар. Я услышал эти слова, но мозг отказывался их принимать, отвергая как ложь, как бред, как чудовищную клевету. Лада с Тульским? Уже месяц?

Нет. Это невозможно. Это неправда. Лада любила меня. Она говорила, что любит. Клялась, что будет ждать. Обещала, что мы будем вместе после Игр. Она не могла. Не могла предать меня. Не могла отдаться другому. Не моя Лада. Не та девушка, ради которой я был готов на все.

Но парень не врал. Я видел это по его лицу, слышал по дрожи в голосе, чувствовал, благодаря рунам на запястье. Он говорил правду. Ужасную, разрывающую душу правду, от которой хотелось кричать и бить кулаками в удовы стены Крепости до тех пор, пока костяшки пальцев не превратятся в кровавое месиво.

Неужели у князя Псковского, моего биологического отца, и моей матери на Играх случилось что-то похожее? Неужели она тоже изменила Псковскому с князем Изборским, а он узнал об этом так же — из чужих уст, стоя посреди лагеря, окруженный свидетелями его унижения? Неужели Псковский смертельно ненавидел моего отца, потому что он был живым напоминанием о предательстве, о боли, о том, как любимая женщина может разбить твое сердце?

Арии не плачут. Это первое правило, которому нас учат с детства. Мужчина не показывает слабость, не проливает слез, не демонстрирует боль. Он принимает удары судьбы с каменным лицом, сжимает зубы и идет дальше.

Я взял себя в руки, собрал всю волю в кулак и стиснул челюсти до зубовного скрежета. Руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, разрывая кожу. Я чувствовал, как теплая кровь течет между пальцев, но боль была далекой и слабой — ничем по сравнению с той болью, что разрывала грудь изнутри.

Лада. Моя Лада. Девчонка, ради которой я был готов убивать, умирать и предавать. Девушка, которая стала моим светом во тьме Игр, моим якорем, удерживающим от полного безумия. Она полюбила Тульскому. Спала с ним. Стонала в его объятиях. Целовала его. Шептала ему те же слова, что когда-то шептала мне.

Я повернулся к Веславе. Она смотрела на меня с состраданием и пониманием того, что мой выбор только что стал намного проще. Теперь у меня не было причин отказываться от брака с ней. Теперь Лада стала для меня никем — просто еще одной девушкой, с которой я когда-то был близок.

В глазах Новгородской я не увидел даже намека на злорадство или торжество. Веслава наверняка знала, каково это — когда тебя предают, когда-то, во что ты верил, рушится на глазах. Она была апостольницей, представительницей одного из самых могущественных Родов, но она оставалась человеком. И как человек, разделяла мою боль.

— Я согласен, — твердо сказал я княжне Новгородской, глядя ей прямо в глаза. — Я принимаю ключевое условие нашего договора! Я возьму тебя в жены, объединю наши Рода, стану твоим супругом и союзником!

Я принял решение за мгновение. Решение, от которого месяц уклонялся, к которому шел через кровь и смерти. Брак с Веславой Новгородской. Политический союз, который должен был стать моей платой за возможность отомстить. И одновременно — окончательным разрывом с прошлым, с теми иллюзиями, которые еще держали меня.

Лада выбрала Тульского. Предала меня, предала нашу любовь, предала все, что мы пережили вместе. И я отвечу ей тем же — предам ее память, выброшу из сердца, забуду, как забывают страшный сон после пробуждения. Она больше не существует для меня.

Веслава кивнула, принимая мое решение без комментариев. Она понимала, что сейчас не время для обсуждения подробностей, не время для объяснений. Я принял ее условие, и этого было достаточно. Все остальное можно будет решить позже, когда буря утихнет, когда боль притупится, когда я смогу снова думать ясно.

А пока мне нужно было делать то, что я умел лучше всего — сражаться. Готовиться к штурму Крепости. Исполнять свой план, каким бы безумным он ни казался. Пойти к Тульскому и посмотреть ему в глаза. Убить человека, который украл у меня единственное, что еще связывало меня с прошлой жизнью.

Когда я отключу Рунный Купол, и наша армия ворвется в Крепость, я найду Ладу. Найду и спрошу — почему. Почему она выбрала его, а не меня. Почему предала то, что было между нами. Почему разбила мое сердце на куски, которые, кажется, уже никогда не соберутся обратно.

Я посмотрел на пленника — парень стоял, сгорбившись, избегая моего взгляда. Он лишь выполнил приказ командира. Он заслужил жизнь, обещанную ему моим княжеским словом.

— Отведите его к остальным пленным, — приказал я Всеграду, и мой голос прозвучал ровно, будто только что я услышал известие о погоде, а не о собственной разрушенной жизни. — Накормите и дайте воды. Он выполнил свой долг.

Всеград кивнул и увел пленника. А я остался наедине с Веславой, и между нами повисла тишина, давящая тяжестью невысказанных слов. Княжна смотрела на меня, ожидая, что я скажу что-то еще, но я молчал. Что я мог сказать? Что сердце разбито, а душа кровоточит? Что мир потерял все краски, превратившись в серую пустыню?

Арии не плачут. Мы сжимаем зубы, стискиваем кулаки и идем дальше. Потому что на Играх Ариев нет времени для слез. Есть время лишь для сражений, тяжелых решений и боли, которую нужно превратить в ярость и направить на врага.

Глава 8

Штурм

Небо было не по октябрьски насыщенно-синим. На его фоне мерцающий Рунный Купол Крепости Тульского казался бледным — голубоватая полусфера, окутывающая древние стены, выглядела почти прозрачной в ярком свете солнца. Сегодня, когда мы собирались пролить реки крови, небо словно насмехалось над нами своей неуместной красотой.

Я, Всеслав Кудский и Тихомир Зубцовский выступили в роли парламентариев. Мы стояли перед воротами Крепости Тульского с белыми флагами в руках уже больше часа, и время тянулось мучительно медленно, словно густая смола. Древки флагов врезались в ладони, ноги затекли от неподвижного стояния на одном месте, а солнце, несмотря на октябрьскую прохладу, нещадно припекало непокрытые головы.

Все наше воинство стояло далеко позади — под покровом леса, скрытое от глаз наблюдателей со стен. Четыреста с лишним кадетов ждали сигнала, сжимая в руках оружие и молясь Единому. Они не знали моего плана во всех деталях — знали лишь, что должны быть готовы атаковать, как только Рунный Купол погаснет. Если погаснет. Если мой безумный замысел сработает.