Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей

Свое запястье я не показывал, скрывая его под длинным рукавом свободной рубахи. Почувствовать лишнюю руну по силе ауры было практически невозможно. Седьмая руна была моим козырем, моим тайным оружием, спрятанным в рукаве подобно кинжалу убийцы.

— Апостольник, — я кивнул, соглашаясь с его словами и принимая насмешку с видимым спокойствием. — В отличие от тебя. И потому стою перед тобой внутри крепостных стен, а не ты передо мной — снаружи!

Это была слабая колкость, почти детская, но она попала в цель. Лицо Тульского на мгновение дрогнуло — мышцы напряглись, улыбка на секунду застыла. Он не ожидал, что я буду огрызаться.

— Слабенько, не впечатлил! — Ярослав вскинул бровь, восстанавливая самообладание. — Попробуй еще раз! Может, получится что-то более остроумное? Ты же всегда прекрасно владел языком — девушки не дадут соврать⁈

— Прими решение о капитуляции, и ты сохранишь жизнь десяткам кадетов, — я равнодушно пожал плечами, пропустив его грязный намек мимо ушей. — Свою ты в любом случае уже потерял!

Эти слова я произнес спокойно, почти безразлично, но в них была скрыта угроза — прямая и недвусмысленная, как острие меча, направленное в горло. Тульский воспринял ее, и его глаза сузились. Веселость исчезла с его лица, сменившись холодной настороженностью хищника, почуявшего опасность.

— Ты мне угрожаешь? — глаза Ярослава сверкнули, и он положил руку на гарду меча. — Сейчас твоя жизнь полностью зависит от моего доброго расположения духа, и я советую тебе его не нарушать! Одно мое слово — и тебя разорвут на куски прямо здесь, у всех на глазах!

Его голос стал холодным, опасным, как лед на горной реке — красивый на вид, но смертельно коварный. Он был готов убить меня прямо здесь, посреди двора, на глазах у десятков свидетелей. Такой же бешеный пес, как и я.

— В случае сдачи Крепости княжна Новгородская сохранит жизнь всем кадетам! — громко сказал я, чтобы услышало большинство стоящих вокруг парней и девчонок. Мой голос разнесся над толпой, заставив многих прислушаться. — Кроме нескольких человек…

Последнюю фразу я произнес тихо, почти себе под нос, и она утонула в шуме голосов. Но Тульский услышал — его лицо исказилось от гнева, скулы заострились, а ноздри хищно раздулись.

— У меня есть встречное предложение! — ответил он, справившись с собой и снова натянув маску спокойствия. — Если ты откажешься от статуса переговорщика и сдашься, то я сохраню жизнь тебе!

— Княжна Новгородская… — начал Тихомир, делая шаг вперед, но Тульский его резко прервал.

— Я не с тобой переговоры веду, мальчик! — он мерзко улыбнулся, окидывая Зубцовского презрительным взглядом с головы до ног. — А с апостольным князем! Помолчи, пока старшие разговаривают! Знай свое место!

Тихомир побагровел от оскорбления, но промолчал, сжав зубы так, что желваки заходили на скулах. Его рука непроизвольно дернулась к мечу, но я едва заметно покачал головой — не время. Еще не время.

Удивительно, но, предложив мне сложить белый флаг, Тульский сам, того не понимая, дал мне шанс реализовать свой план. Он широко открыл дверь, в которую я собирался скользнуть, как вор. И я бросился вперед, как почуявшая кровь гончая.

— Я откажусь от статуса, если ты сделаешь то же самое! — ответил я, и мой голос зазвенел от едва сдерживаемого возбуждения, от предвкушения того, что должно было произойти. — И мы закончим начатый бой прилюдно! Здесь и сейчас! Ты и я, один на один!

Воцарилась тишина — такая плотная и осязаемая, что, казалось, ее можно потрогать ее руками. Сотни пар глаз смотрели на нас — на двух врагов, стоящих друг напротив друга посреди каменного двора. Тульский молчал, пристально глядя на меня. Он не мог отказаться от вызова — не при всех, не перед своими людьми. Это было бы признанием трусости, пятном на его чести, которое не смыть никакими победами.

— Ты предлагаешь сразиться за самку? — процедил он сквозь зубы и демонстративно сплюнул на камни. — Призом победившего будут случки ночь напролет? Все, как ты любишь?

Ярость взыграла во мне огненной волной, обжигая изнутри, заливая глаза красной пеленой. Лада — не самка, не вещь, не приз на ярмарочных торгах. Она человек, она женщина, она та, которую я любил всем сердцем — пусть даже она предала эту любовь. И слышать, как этот ублюдок говорит о ней так, было невыносимо — словно раскаленный уголь проглотить.

Кровь бросилась в голову, пульс застучал в висках, кулаки непроизвольно сжались до боли в суставах. Мышцы напряглись, готовые к броску, готовые разорвать его на части голыми руками. Каждая клетка моего тела кричала: убей его! Убей сейчас! Не жди!

Но я сдержал себя в руках — ценой неимоверных усилий, ценой почти физической боли, от которой потемнело в глазах. Тульский хотел вывести меня из себя, хотел, чтобы я потерял контроль и совершил ошибку, бросился на него в слепой ярости. Но я не поддался — и ответил тем же, ударив в его самое уязвимое место, в его незажившую рану.

— Разве что случка с похоронной ладьей? — спросил я, насмешливо вскинув бровь и криво улыбнувшись.

В ту же секунду я понял, что своего добился — намек на Бояну вывел Тульского из себя. Его лицо исказилось от ярости, побагровело, как перезрелый помидор, на шее вздулись вены, похожие на жгуты. Глаза налились кровью, руки затряслись.

Он сжал рукоять меча побелевшими от напряжения пальцами и отбросил белый флаг в сторону. Древко ударилось о камни с глухим стуком, и белая ткань распласталась на грязных камнях двора.

— Я отказываюсь от долга крови! — заявил Тульский дрожащим от ярости голосом, и руны на наших с ним запястьях вспыхнули, фиксируя отказ.

Это было благородно. Но глупо. Невероятно, непростительно глупо. Он развязал мне руки — теперь я мог сражаться свободно, не опасаясь, что во время поединка Тульский потребует расплатиться с ним жизнью, подставив грудь под его клинок. Теперь у меня не было никаких ограничений. Никаких причин сдерживаться.

— Разойдитесь! — закричал Тульский, обращаясь к толпе. — Все! Если не хотите лишиться головы! Освободите место!

Кадеты расступились, образуя широкий круг. Мы с Тульским оказались в центре этого круга — два хищника на арене, готовых растерзать друг друга на глазах у жадной до зрелищ толпы. Я чувствовал на себе десятки взглядов — одни смотрели с любопытством, другие с опаской, третьи с предвкушением. Большинство парней и девчонок наверняка обдумывало, как будут действовать, если проиграет Тульский. Верность — непостоянная штука на Играх Ариев. Сегодня ты верен одному командиру, завтра — другому. Выживание превыше всего.

Я вручил флаг Кудскому, шагнул вперед, в центр круга, и активировал руны. Семь символов на моем запястье ярко вспыхнули. Сила хлынула по венам расплавленным золотом, наполняя каждую клетку тела энергией и мощью. Мир вокруг преобразился — звуки стали четче, цвета ярче, запахи насыщеннее.

Ярослав заметил седьмую руну лишь в тот момент, когда я отдавал флаг. Его глаза расширились от удивления, затем сузились. На лице появилась кривая улыбка — но в ней уже не было прежней уверенности. В его глазах мелькнула тень сомнения, но тут же исчезла, скрытая за маской бравады.

— Ты теперь семирунник⁈ — задумчиво произнес он, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с уважением. — Что ж, мне тоже нужна седьмая Руна! Возьму ее с твоего трупа!

Он активировал свои шесть рун, и его тело окуталось неоновым сиянием. Мы стояли друг напротив друга — две светящиеся фигуры в центре живого круга. Два хищника, готовых к смертельной схватке. Два врага, между которыми лежали тела погибших друзей и разбитые сердца.

Тульский атаковал первым — молниеносно, без предупреждения, надеясь застать меня врасплох. Его меч сверкнул в воздухе, описывая смертоносную дугу, свистя и рассекая воздух. Удар был направлен мне в шею — классический прием, рассчитанный на быструю победу. Быструю и кровавую.

Но для меня он двигался слишком медленно. Седьмая руна давала преимущество, которое невозможно переоценить. Мир вокруг превратился в серию застывших картинок, между которыми я мог свободно перемещаться. Я легко ушел в сторону, и клинок просвистел мимо, рассекая пустоту там, где мгновение назад была моя шея.