Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей

Мой контрудар последовал мгновенно — раньше, чем Ярослав успел восстановить равновесие. Клинок описал короткую дугу и оставил алую полосу на его правом плече. Рана была неглубокой — я намеренно не вложил в удар всю силу. Я хотел, чтобы Тульский страдал. Хотел, чтобы он почувствовал страх. Хотел, чтобы он сожалел об убийстве Свята и Юрия.

Тульский отскочил, зажимая рану левой рукой. Его лицо исказилось от боли и удивления. Кровь сочилась между пальцами, пятная серые камни. Он смотрел на меня с недоверием — не ожидал, что я окажусь настолько быстрее. Не ожидал, что разница в одну руну будет столь разительной.

— Первая кровь, — сказал я спокойно. — И это только начало!

Тульский издал низкий, утробный звук, больше похожий на рык раненого зверя и бросился в атаку. Серия быстрых ударов обрушилась на меня один за другим, без пауз и передышек. Его техника была безупречной, отточенной годами тренировок. Его мастерство — выдающимся, достойным лучших бойцов Империи. С шестью рунами он был смертельно опасным противником для любого, кто не обладал преимуществом в Рунной Силе.

Но я обладал этим преимуществом.

Я парировал удары Ярослава играючи. Каждый его выпад я встречал контратакой, оставляя на теле противника новые раны. Порез на левом предплечье — кровь потекла по руке, заливая рукоять меча. Глубокая царапина на бедре — он захромал, потеряв часть подвижности. Рассечение на груди — кровь пропитала рубаху, превращая серую ткань в красную.

Тульский отступал, тяжело дыша. Его движения становились все более медленными, все более неуклюжими. Лицо побледнело от потери крови, губы сжались в тонкую линию, глаза горели яростью и отчаянием. Он понимал, что проигрывает — понимал, но не мог принять. Не мог признать поражение.

— Смирись, — предложил я, не опуская меча. — Прими свою судьбу с достоинством. Умри как воин, а не как загнанный зверь!

— Никогда! — прохрипел он, сплевывая кровь, и сделал скачок.

Это была атака обреченного — атака человека, вложившего в нее все оставшиеся силы, всю ярость и отчаяние, всю ненависть и боль. Его меч горел золотым пламенем, разрезая воздух со свистом. Если бы этот удар достиг цели, он разрубил бы меня от плеча до пояса, рассек бы надвое, как сухое полено.

Но он не достиг цели — я переместился в пространстве. Мир мигнул, исчез на мгновение, и я оказался позади Тульского, пока его клинок все еще двигался вперед по инерции. И ударил — точно, расчетливо, без лишней жестокости. Мое лезвие вошло в его спину между ребрами, пробив сердце.

Тульский замер, выронив меч. Клинок ударился о камни с глухим звуком, звон металла разнесся над притихшим двором. Он опустил взгляд на острие, торчащее из его груди — блестящее, красное от крови — и издал странный, хриплый звук. Не то смех, не то рыдание.

— Свидимся в чертогах Единого! — процедил я сквозь зубы и провернул меч.

Ярослав вздрогнул всем телом. Его ноги подкосились, из горла хлынула кровь, заливая подбородок и грудь. Глаза начали закатываться, белки наливались красным от лопнувших сосудов. Жизнь утекала из него с каждой секундой, с каждой каплей крови, падающей на камни.

Я не вынимал меч. Вместо этого я притянул умирающего врага к себе, обнял его — обнял, как обнимают брата или друга. Как обнимают того, с кем прощаешься навсегда. Его тело обмякло в моих руках, голова упала мне на плечо. Я прижал губы к его окровавленному уху и прошептал — тихо, чтобы слышал только он.

— За Свята и Юрия! — провернул меч еще раз, разрывая его внутренности, чувствуя, как лезвие скрежещет о ребра, и добавил. — И за Ладу!

Сердце Ярослава остановилось, я сбросил мертвое тело с клинка, обернулся и посмотрел на товарищей. Их лица были бледны, но в глазах горела решимость. Я кивнул и сорвался в скачок, пока все вокруг не пришли в себя после увиденного.

Кадеты вокруг застыли в шоке, не веря своим глазам. Их командир — непобедимый Ярослав Тульский лежал мертвый у их ног. А человек, убивший его, бежал прямо на них.

Через окруживших нас кадетов я попросту перепрыгнул — скачок вознес меня над их головами, и уже через секунду я был у ворот башни. Двое трехрунников, стоявших на страже, даже понять ничего не успели — они только начали поворачиваться на звук, когда я обрушился на них сверху. Я вырубил их ударами рукояти меча по крепким затылкам — два коротких, точных движения. Они рухнули на камни без единого звука, без единого стона.

Я бросился вниз по лестнице. Винтовые ступени уходили во тьму, спиралью закручиваясь вокруг центрального столба. Факелы в железных держателях чадили и потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на влажные стены. Тихомир и Кудский должны были закрыть ворота у меня за спиной и охранять проход в подвал — это было их задачей, важной частью плана. Я верил, что они справятся. Верил, потому что выбора не было.

Как я и ожидал, под землей не было никого, кроме Хранителя Рунного Камня. Мой преемник на этом посту был мне незнаком — молодой сероглазый парень, с темными волосами и усталым лицом. Он стоял у Рунного Камня, положив ладони на черную глянцевую поверхность. Голубоватое сияние окутывало его фигуру, пульсируя в ритме его сердцебиения.

Услышав мои торопливые шаги, парень резко обернулся на звук. Его глаза расширились — сначала от удивления, потом от страха. Он выхватил меч из ножен — движение было быстрым, уверенным, отточенным многими часами тренировок. Пять рун на его запястье вспыхнули, наполняя тело Рунной Силой. Он бросился в атаку — смело, отчаянно, понимая, что бежать некуда. Понимая, что это его единственный шанс — напасть первым, застать врасплох, понадеявшись на чудо.

Но против семирунника у пятирунника нет шансов. Это аксиома, не требующая доказательств. Разница в две руны — это разница между жизнью и смертью. Пропасть, которую невозможно преодолеть мастерством или храбростью.

Его первый удар я отбил небрежным движением, даже не напрягаясь. Второй — пропустил мимо себя, чуть сместившись в сторону. Третьего не было — мой горящий золотом клинок снес его голову. Она покатилась по каменному полу, а обезглавленное тело еще несколько секунд стояло, пошатываясь, прежде чем рухнуть на колени и завалиться набок.

Я бросился к Рунному Камню, положил ладони на холодную черную поверхность и вошел в резонанс. Связь установилась мгновенно — возникло знакомое ощущение, похожее на погружение в ледяную воду. Рунный Камень принял меня, признал своим Хранителем. Я почувствовал пульсацию Рунного Купола и отключил его.

Голубоватое марево над Крепостью погасло, исчезло, растворилось в воздухе. Путь для нашего войска был свободен. Я представил себе, как они бегут к Крепости, разворачивая на ходу осадные трамплины. Представил, как командиры запрыгивают на стены, перемахивая через зубцы и сметая немногочисленных защитников ворот. Представил, как открывают их, и в Крепость несется лавина бойцов.

В следующее мгновение меня накрыла волна боли.

Она пришла без предупреждения — острая, всепоглощающая, выжигающая разум. Восьмая руна формировалась на моем запястье, и процесс этот был сравним с пыткой огнем. Каждый нерв в моем теле кричал от агонии, каждая клетка горела изнутри. Я упал на колени, выронив меч, и согнулся пополам, прижимая руки к груди.

Мир вокруг расплывался, превращаясь в мешанину пятен и теней. Я слышал какие-то звуки — крики, топот ног, звон оружия — но не мог понять их смысла. Боль заполняла все мое существо, не оставляя места ни для чего другого. Руна прожигала кожу изнутри, выходя на поверхность словно раскаленное клеймо.

Я корчился, стоя коленями на холодных камнях, и словно в замедленном сне наблюдал, как в подвал врываются двое кадетов. Их силуэты мелькнули в дверном проеме — размытые, нечеткие фигуры с золотыми клинками в руках. Кудский возник перед ними и убил одного из кадетов, располовинив его от плеча до паха.

Второй кадет бросился прямо ко мне, занося меч для удара. Я видел приближающуюся смерть и не мог ничего сделать — тело отказывалось повиноваться, мышцы сковала агония боли.