Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

О Саратове и Царицыне он говорил уже иначе, и Клара услышала в его голосе то, чего от берлинского герцога не ждала: нечто похожее на уважение. Платонова позвал союзник, атакованный первым на собственной земле. Великий князь пришёл, разбил напавшего в поле и через день взял его столицу. Придраться нельзя ни к одной строчке.

— Человек, умеющий организовать подобное, опасен именно этим, — заключил герцог. — Не силой — умом.

Вопрос она задала вежливо, но прямо, устав от недомолвок и намёков.

— Почему, Ваша Светлость, Платонов должен умереть?

Слово Габсбург принял без поправки. Он не сказал ни «остановить», ни «поставить на место», не оговорил в принципе никакой просьбы, и Клара отметила это прежде всего прочего.

— Потому что его не должно было быть вовсе, — ответил герцог.

Дальше он вещал долго.

Начал берлинский правитель с Бастиона в Гавриловом Посаде, поставленного на земле, где Бастионов не ставят, и при том без единого разрешения. Его получил лишь задним числом. Разбирал он это обстоятельно: чьё согласие требовалось, кто и когда должен был его испросить, какие статьи и процедуры были нарушены. Последствия он расписал не менее подробно. Порядок, простоявший веками, держится на том, что Бастионов ровно столько, сколько признано сообща; если простить одному, то через поколение их станет столько, сколько найдётся людей с деньгами и дерзостью, и ни один не будет считаться с остальными.

Оттуда герцог свернул к Детройту. Всем миром пытались низвести Абсолюта, а в итоге это сделал Платонов, и видели это все, кто там присутствовал. До той осады угрюмский князь оставался провинциальным владетелем с непомерными амбициями, после неё стал величиной слишком значительной, с которой все остальные вынуждены считаться. Официально нового положения за ним никто не признавал: оно сложилось само, за одну кампанию, и отменить его теперь было нельзя.

Третьим, тем же ровным голосом и в тех же выражениях, он назвал убийство барона Отто фон Липпе-Детмольда.

— Моего вассала зарезали в его собственной спальне, — сказал Габсбург. — Барона подло убили в его собственном поместье несмотря на всю охрану, и, что хуже, сделали это на моей земле. Убийцы его и по сей день безнаказанно ходят по свету. Доказать, что это дело рук Платонова, я не берусь, но знаю это в глубине души, как и вы тоже.

После барона он зачем-то вернулся к Гаврилову Посаду снова и повторил сказанное о порядке ещё раз, другими словами. Словно больная мозоль, этот вопрос не отпускал Альбрехта.

Клара слушала и считала.

Доводов у собеседника набралось довольно, и каждый по отдельности стоял крепко. Беда была в том, как он их складывал: столько раз возвращаться к одному и тому же начинает не тот, кто убеждает собеседника, а тот, кто убеждает себя. На нарушение порядка так не злятся, порядок нарушают каждый год, и герцог всякий раз обходится циркуляром. Барон Отто в этот ряд не помещался тем более: смерть доверенного человека называют иначе и не ставят третьим пунктом после нарушений общеизвестных правил и чужих успехов.

Настоящую причину баронесса поняла не из слов, и потребовалась ей на это одна секунда.

Повторяя про Гаврилов Посад, Габсбург поднял руку и тронул верхнюю пуговицу мундира, не поправляя её, а словно проверяя, на месте ли она, и тут же руку отдёрнул.

Про случившееся в Великом Новгороде Клара знала от многих людей, рассказывавших об этом охотно и подробно. Ещё бы такой позор… Посреди заседания, куда приехал сам герцог, воздух в зале сгустился, подсвечники поехали к середине стола, а ручки потянулись из пальцев тех, кто вёл записи. Берлинский правитель, притянутый к земле собственными пуговицами, поклонился Платонову на глазах у всех глав Бастионов и ничего не мог с этим сделать.

Понимали это все, кто сидел тогда в зале, одинаково. Платонов показал, что железо на человеке слушается его, а не хозяина, и выбрал для этого герцога Берлинского с его мундиром, устроив всё на глазах у полного собрания глав Бастионов. Прямая угроза, вот что это было, и прочитали её все одинаково.

Вот это и являлось причиной для странной фиксации Альбрехта на далёком русском князе, и вслух её не назвал бы никто и никогда.

Уточняющих вопросов после герцогского ответа баронесса не задала ни одного: ни сколько ей предлагают, ни сколько времени займёт дело, ни кто ещё едет. Торговаться она не собиралась, а всё нужное ей уже прозвучало.

Про Платонова она думала последовательно, но вслух не сказала ни слова.

Под Детройтом они стояли плечом к плечу против Абсолюта. Там она и лишилась левой руки: задетая вскользь ледяным лучом Хлада, кисть промёрзла до кости и осыпалась крошкой прямо на снег, чего Клара первые полминуты даже не заметила. Медаль Двух Огней им обоим также вручали в один день, по итогам одной кампании и из одних рук.

Благодарности она к нему не испытывала и не считала это недостатком. Оценивала она его по работе, без поправок на прошлое и без скидок на пролитую вместе кровь. Он держал строй, когда строй держать было незачем и проще было отойти. Он вёл в бой чужих людей, не своих, и берёг их лучше многих командиров, отвечающих за собственных бойцов. Ради чего именно все рискуют собственными жизнями, он говорил вслух до боя, а не после отделывался банальными пошлостями. Прочие генералы узнают цифру убитых из сводки потерь и тогда же придумывают ей оправдание. За двадцать пять лет службы баронесса видела в поле почти всех, кого стоило видеть, и похожих на Платонова набралось меньше полудюжины.

Про себя баронесса произнесла определение простое и служебное: боевой товарищ. Друзей у неё не было вовсе, союзы заключают государства, а коллегами она презрительно звала тех, с кем не стояла под огнём. Никому не говоря об этом, Платонова она считала своим.

Перед ответом Габсбургу стоило всё взвесить, и баронесса так и сделала, ведь к таким просьбам нельзя относиться легкомысленно, не просчитав последствия наперёд.

Просил не посторонний, а тот, кому она присягала и в чьих землях стоял её дом. Жалованье и отряд Арбитров от герцогской подписи не зависели вовсе: тех содержат все Бастионы сообща и управляют ими тоже сообща, и служба эта тем и хороша. Зависело другое, и значило оно даже больше. Место фон Герсдорфов в берлинском высшем свете зависело во многом от герцогской милости, а после смерти старшего брата она осталась старшей в роду, и отвечать за их род было теперь некому кроме неё.

Согласие стоило бы ей немногого, а принесло бы изрядно. Габсбург услуг не забывал и расплачивался за них щедро, причём всем сразу: властью, богатством, положением в свете. Ничего этого он вслух не назвал, и надобности не возникло: цену такой работы оба знали и без всякого прейскуранта.

За отказ пришлось бы платить иначе, и вся неприятность заключалась в том, что цену его нельзя было назвать заранее. Опалы не последовало бы, места в отряде герцог её лишить не властен, а началось бы мелкое и неоспоримое вредительство: бумаги, ходящие месяцами вместо недель, ходатайства с ответом много позже срока, приглашения на балы и званые ужины, однажды переставшие приходить. Легло бы это не на неё одну, а на весь род, и предъявить по такому счёту было бы нечего и некому, потому что делал бы это не герцог, а начальники отделов, безо всякого распоряжения, по одному чутью на перемену ветра.

Против прямой выгоды у неё нашлись два довода. Ступенью Платонов превосходил её, а в бою между магами даже одна ступень значит немало; сверх того он делал в бою вещи, которых она прежде не видела никогда. Даже покойный Велеславский, чертовски опытный металломант, не удивлял её так сильно. Себя баронесса оценивала так же трезво, как чужих, и в этом раскладе выходила неудобная правда: сойдись они всерьёз, исхода она предсказать не бралась. Соглашаться на дело, в котором не можешь поручиться за собственную победу, разумно лишь тогда, когда деваться некуда, а в угол её пока что не зажали.

Второй довод весил даже больше первого. Платонов не сделал ей ничего плохого: дороги не переходил, людей её не трогал и ни её саму, ни Берлин не оскорбил настолько, чтобы за это стоило убивать. Вражда была не её, и делать её своей за расположение сюзерена баронесса не стремилась.