Вернуть истинную (СИ) - Лав Сандра

— Ты в моей власти, — его голос звучал низко, почти рычаще, — пора бы уже это понять.

Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Этот тон, этот повелительный тон. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как гнев борется с отчаянием. Его слова впивались в меня,разрывая изнутри.

— Мне нужно его покормить, попыталась объяснить, стараясь сохранить спокойствие, но слова звучали непривычно слабо.

— Я уже видел тебя обнажённой, словно с издёвкой прошипел он.

— Так что не стоит тут набивать себе цену.

Сердце словно защемило,в глазах защипало от слёз.

Я подавила рыдания, сосредоточившись на кормлении Ника, ощущая его пристальный взгляд на себе.

Его слова отзывались эхом в душе: значит, он действительно так обо мне думает. Что я делаю это всё специально, что не заслуживаю ничего, кроме презрения.

Я поджала губы, внутренне разрываясь от чувства собственной глупости.

Почему я могла думать, что он мог полюбить меня? У него было полно других идеальных, опытных женщин, с которыми он сможет меня сравнить.

Я всего лишь неопытная девушка на их фоне. Конечно, он сразу же забыл нашу ночь — зачем ему помнить то, что не стоит внимания?

Боль разливалась по телу огнём. Его присутствие давило, заставляя сердце тревожно сжиматься, не давая ни минуты покоя.

Я хотела быть сильной, но разве получится.

Глава 12

Хьюго

Я тяжело дышал, наблюдая за ней. За тем, как она кормит Ника, как мелко дрожит её тело, как она старается сделать вид, будто мои слова её совершенно не волнуют.

Ненависть к самому себе захлестнула меня. Я оскалился, инстинктивно взъерошив волосы, словно пытаясь избавиться от этой картины, от этих чувств.

"Я не должен к ней ничего чувствовать. Она не для меня. Просто не для меня," — повторял я, как мантру, но глаза продолжали цепляться за её образ, за её хрупкость.

Хотел её задеть, словно это могло принести облегчение. Намеренно говорил те слова, которые должны были ранить, дать понять, что я ничего не чувствую.

"Между нами только общий ребёнок, остальное не важно," — эти слова прозвучали грубее, чем я ожидал, даже для меня самого.

— Когда он родился… — решил я разбавить тягучую тишину, желая узнать больше подробностей о моём ребёнке. О сыне, от которого я не намерен отказываться.

Пусть у него и непутевая мать, но сын будет расти со мной.

Она молчала, покачивая Ника, пряча от меня свои глаза. Это раздражало. Что она хочет мне показать? Чего добиться своим молчанием?

— Три месяца назад — выдавил она, сжимал кулаки. Слышать это было невыносимо.

— Когда узнала о беременности— новый вопрос, я хотел знать всё. Каждую деталь, каждый её страх, каждое её чувство. Хотел понять,почему она молчала.

— Не слышу ответа, поторопил я её, слово вылетело с раздражением, которое я уже не мог сдерживать. Её молчание било по нервам.

Неужели она действительно думала, что её глупое упрямство сможет хоть как-то смягчить эту ужасную ситуацию?

В моей голове зародилась горькая усмешка, пока я бросал взгляд в окно.

Ничего уже не изменить.

— Сразу, как только уехала, — я закрыл глаза, и тут же грудь сдавило от невыносимой, надрывной боли. Она знала. Знала с самого начала и не сказала. Не хотела, чтобы я знал, чёрт возьми!

Этот гнев, эта обида, это чувство предательства – всё смешалось в один клубок. Рука сжалась в кулак и ударила по стене.

Куски штукатурки посыпались на пол, сопровождаемые моим рыком. Злость захлестнула меня, поглощая всё на своём пути.

— И решила до последнего молчать, — прорычал я, чувствуя, как напрягаются все мышцы, как готов вот-вот взорваться.

— Как это по-ведьмински, как низко!

— Это моё право, — её голос, тихий, но пронзительный, добрался до меня сквозь пелену гнева.

Я заскрипел зубами, челюсть свело так, что почувствовал, как пульсируют вены на висках. Её слова были ударом. Холодным, точным, ранящим в самое сердце. Она не видит, не чувствует, какой ад я переживаю?

— Не думал, что ты такая, — развернулся я, взглянув на неё, и слова, словно ядовитые стрелы, полетели вперёд.

— Гены твоей тётки проявились во всей красе.

Её глаза, до этого полные боли, резко расширились. Я сглотнул, по телу прошибло холодным потом. Чёрт!

Я не должен был говорить эти слова. Они вырвались сами, из глубины моей ярости и разочарования.

Я видел, как она дрожит, как её трясёт, как лицо её становится мертвенно бледным. Она опустила голову, прижимая нашего сына ещё сильнее, словно пытаясь защититься от моего гнева, от моих слов.

— Так вот как ты обо мне думаешь— её шёпот был полон такой боли, что мне стало физически не по себе.

Сердце предательски сжималось. Мне было плевать на её чувства? Нет. Это была ложь. Её слёзы — последнее, чего я хотел видеть.

Я сжимал кулаки, наблюдая, как она изо всех сил пытается справиться с эмоциями, с этой болью, которую я ей причинил.

И в этот момент я корил себя. Корил за эти слова, за эту жестокость. Ведь я знал, что не имел никакого права сравнивать её с кем-либо, тем более с её тёткой.

— Я думала, что ты другой, — её голос дрогнул.

— Что ты не похож на всех тех, кто сравнивал меня с ней. Но, видимо, ошибалась в тебе. Ты всё это время так думал обо мне? — она подняла на меня глаза, и я застыл.

В её взгляде было такое бездонное разочарование, такая всепоглощающая боль, что я не мог оторваться. Слеза, маленькая, скатилась по её щеке.

Она даже не попыталась её остановить, не попыталась скрыть своё смятение. Просто смотрела на меня, и этот взгляд пронзал меня, словно тысяча иголок.

"Подонок," — прозвучал внутренний голос,

"Подонок, раз так поступил с ней. Подонок, что вообще подумал об этом." Я молчал, потому что мне не было оправдания.

— Зачем тогда в ту ночь мы стали близки, её слова продолжались, и в каждом звуке чувствовалась боль, — если ты продолжал ненавидеть меня за моё происхождение?

Я не мог ответить. Что я мог сказать? Она была права. Абсолютно права.

— К этому дело не имеет, — прорычал я, пытаясь заглушить её слова, заглушить правду, которая так сильно ранила.

Она слабо улыбнулась, эта улыбка была полна такой горечи, что у меня сжалось сердце. Она закрыла глаза.

— Не имеет — повторила она, и в этом шепоте звучало окончательное, безжалостное смирение.

Она отвернулась от меня, и в этом движении было столько смирения, столько боли.

— Я уже говорил, но если ты не поняла, скажу ещё, мой голос звучал глухо, отстранённо, будто я говорил сам с собой.

— Меняться я не намерен. Никто не заставит меня это сделать. Её плечи дрогнули, когда она услышала эти слова.

— Я уже это поняла, Хьюго, её голос осип, едва слышный шёпот. Я видел, как она смахивает слёзы, как отчаянно пытается их скрыть, не хочет показывать мне.

А меня штормило изнутри. Штормило от осознания того, как сильно я её ранил. Внутри меня зарычал мой волк, которого я так долго пытался усмирить. Я шикнул на него, пытаясь унять эту ярость, эту боль.

— Тем лучше, процедил я сквозь зубы, сжимая кулаки.

— Не нужно будет объяснять. Злость не проходила. Она была не на неё. Она была на себя. За то, что я всё ещё чувствую боль за неё. За то, что сказал, за то, что причинил.

Я должен уйти. Сейчас же. Это единственное, что имеет смысл. Но ноги словно приросли к полу. Я продолжаю стоять, не в силах отвести взгляд, впитывая каждый её жест, каждый оттенок её эмоций.

Впитывая её образ, который уже успел глубоко запечатлеться в моей памяти.

Как долго я смогу держаться? Как долго смогу контролировать эту бурю, которая бушует внутри меня?