Охота на кондора. Правосудие. Три ворона… - Коллективные сборники

Это потому, что она много страдала, слишком много для своих малых лет. Устроившись прислугой с первых же дней, как она осталась одна на свете, она сама не знала, во скольких домах она работала; у нее не оставалось других воспоминаний, как только об обидах и полученных побоях. Никто не выказывал к ней сострадания, хотя бы из приличия. Однажды лавочник, казалось, посочувствовал ее несчастью из-за того, чтобы она не сообщила своим хозяевам, что он их обкрадывает. За исключением одной хозяйки, которую она не сможет забыть всю жизнь, все были безжалостны с ней, так сильно нуждавшейся в ласке и нежности.

А одного своего хозяина ей было труднее всего забыть. Это был сапожник, маленький, красный и безобразный. Кривой и с больным, всегда гноящимся глазом, он вызывал отвращение. Вечером, после того как он проработал, как лошадь, в течение всего длинного дня, он шел в трактир на углу. Не умываясь, грязный и потный, он накидывал на спину блузу и уходил. Обычно он возвращался через два часа, шатаясь, пьяный и злой, как тысяча чертей. И она и его жена ждали всегда, что он их побьет. Обычно он их наказывал: за то, что не был готов ужин, или за то, что ему плохо прислуживали, а иногда просто так, без всякого предлога. Дрожа, со страхом, как если бы они ступали по краю пропасти, они обе ускользали оттуда с единственным желанием, чтобы этот момент не тянулся долго.

Побив их, сапожник кидался на кровать и спал без просыпа до утра. Иногда, прежде чем заснуть, он пел сдавленным и хриплым голосом. Это была всегда одна и та же песня; он менял в ней несколько слов, внося этим иногда разнообразие. Бывали также такие ночи, когда он вдруг просыпался и, видя свою жену спящей в углу на тряпках, нежно звал ее и говорил ей ласковым и мягким тоном:

– Почему ты там лежишь? Иди сюда на кровать. Разве ты не понимаешь, что тебе там плохо.

Женщина ласково улыбалась ему своим широким, некрасивым и невыразительным лицом. Тогда сапожник привлекал ее к себе, ласкал ее, как ребенка, и с рыданиями просил у нее прощения и клялся не мучить ее больше. А она, хотя была уверена, что он не сдержит клятвы, прощала ему. Счастливая, она прижималась к нему, покрывая его поцелуями. В такие моменты они искренне любили друг друга…

Она долго не могла вычеркнуть из своей памяти это жуткое существо, которое стало внушать ей настоящий ужас. Даже теперь, несмотря на то, что прошло много времени, вспоминая его, она скрежетала зубами и содрогалась.

«Только сеньора Хуана была доброй хозяйкой, – думала она. – У нее было сердце доброй матери».

И тогда в ее памяти возникал образ высокой женщины, невероятно худой, с грустным и добрым взглядом черных глаз.

– Если бы она не умерла, я была бы еще у нее, – сказала она себе. – А как она меня любила! Правда, она иногда сердилась и драла меня за уши; но потом через мгновение она уже раскаивалась и просила у меня прощения. А однажды, когда она меня обидела, она хотела поцеловать мне руки, чтобы я ее простила.

Вдруг одно мелькнувшее воспоминание опечалило ее. Однажды утром, когда она убирала столовую, она разбила сухарницу, и хозяйка ее прогнала. Она ожидала, что через несколько мгновений она придет попросить прощения, но, против своего обыкновения, она не пришла. Какой она стала, когда девушка пришла сказать ей, что она уходит! Ее лицо побледнело, как воск, глаза сверкали, и она долго смотрела на служанку, не будучи в состоянии произнести ни слова.

– Язык мой должен был бы отсохнуть раньше, чем я тебе это сказала. Луиса, это правда, что ты хочешь уйти? – спросила она с тоской после молчания, делая усилие, чтобы удержать слезы. Какая разница с теперешней ее хозяйкой! Разве сеньора Хуана сказала бы, что она платит ей, чтобы она работала, и отправит ее в больницу, если та заболеет! Напротив, она ухаживала бы за ней, как за собственной дочерью.

Погруженная в эти думы, она совсем забыла, что ее прогнали, и при воспоминании об этом в ее голове промелькнула мысль, заставившая ее вздрогнуть, точно две невидимых руки сильно встряхнули ее за плечи. И изменив направление своих мыслей, она стала думать, куда ей идти и когда ей удастся получить новую работу; мысли ее становились все более тревожными и биение ее сердца ускорялось.

– «Если бы мне посчастливилось сегодня же получить работу. А то где же я проведу ночь? – спрашивала она себя. – Единственно, если хозяйка позволит мне здесь переночевать».

Эта мысль ее немножко подбодрила, а еще больше возможность встретить добрую хозяйку, как сеньора Хуана. И она улыбнулась, не думая о том, что головокружения, начавшиеся у нее недавно, могли довести ее до гибельных последствий. Она не знала, что было их причиной, и поэтому, может быть, не обращала на это должного внимания. Она замечала только физическую боль, которую испытывала, когда это состояние овладевало ее телом. Казалось, что все органы исчезали из тела, оставляя его пустым. Голос хозяйки, звавшей ее, вывел ее из задумчивости. Луиса, с отвращением, механически высунулась в дверь, чтобы сказать, что сейчас идет.

– Можно подумать, что у тебя десять сундуков, что ты так копаешься, – язвительно попрекнула ее хозяйка.

Тогда Луиса связала свой узел. Она сложила в простыню самое необходимое: пару башмаков, кусок сломанной гребенки, ящичек из-под чая, где она хранила принадлежности для шитья и другие безделушки. Потом, тщательно все осмотрев, чтобы ничего не забыть, она сначала крепко завязала два конца, а потом два другие. От двери она опять вернулась и бросила последний взгляд на комнату. Никогда еще не казалась ей такой красивой эта маленькая комнатка с сырыми пожелтевшими стенами. Ее глаза останавливались на стропилах, пересекавших потолок; на кровати, грязной и расшатанной, где она проспала столько ночей; на единственном стуле со сломанными передними ножками и, наконец, на полу из широких и грязных досок. Она грустно закрыла дверь, подняла узел на голову, и с трудом спустилась по лестнице.

Хозяйка ее не дожидалась. Но как только она вошла в кухню, увидела ее. Она положила узел на пол и стала ждать. Хозяйка, не разговаривая с ней, заплатила ей, вычтя три песо за разбитые вещи. Она еще дала ей записку, удостоверявшую, что та работала в ее доме.

– Это тебе поможет найти новую службу, – сказала она лицемерно, стараясь придать своему голосу ласковость, и прибавила: – Может быть, ты покажешь мне, что ты несешь?

Хозяйка эти слова сопровождала улыбкой, но Луисе улыбка очень не понравилась, так как она видела ее деланность; хозяйка улыбалась, только чтобы скрыть наносимое оскорбление. Оскорбленная, она покраснела и готова была заплакать. Обращаться с ней как с воровкой, с ней, предпочитающей скорее умереть с голоду, чем взять не принадлежащую ей булавку.

– Ну, ну, я не хотела тебя обидеть. Я знаю, что ты честная девушка; но иногда праведный расплачивается за грешника.

Луиса почувствовала, что эти слова не были искренни, и хотя она старалась прикрыть их ласковым и мягким тоном, в них сквозило что-то отвратительно фальшивое.

Наконец, уверившись, что она ничего не унесла чужого, хозяйка сказала ей:

– Я была в этом уверена!

И опять лицемерно улыбнулась ей.

Луиса, не глядя на нее, спросила о Росе. Она хотела проститься с кухаркой и заплатить ей тридцать сентаво долга. Несмотря на то, что та всегда на нее кричала, она почувствовала к ней искреннее расположение, так как, в сущности, Роса была доброй и ласковой женщиной.

– Она сейчас занята. Я скажу, что ты ей кланялась.

– Тогда будьте любезны передать ей эти тридцать сентаво, – сказала она, сухо передавая ей две монеты.

Она завязала деньги в платок и спрятала его на груди, под рубашкой. Потом взяла правой рукой узел и, не прощаясь, поторопилась покинуть дом.

Хозяйка замерла от удивления, покраснела и с досадой покачала головой.

– Видели вы такую негодницу! – ворчала она и, увидя брошенную обиженной и гордой Лунсой рекомендацию, прибавила: – И правильно сделала!

Луиса остановилась в дверях. Она не знала, куда пойти. Считая, что все равно, в какую сторону идти, она повернула налево. Был холод, сухой, пронизывающий холод, гнувший голову и спину. Погруженная в свои мысли, Луиса не чувствовала его; она была подавлена и смущена. Она шла медленно, неуверенным шагом больной, по грустным и пустынным улицам, окутанным мраком. Резкие порывы ветра пробегали по верхушкам деревьев, качая их ветви, таинственно шептавшиеся и ткавшие на тропинках и на стенах зданий фантастические тени. Некоторые дома осветились внутри и в тишине и темноте надвигающейся ночи окна казались неподвижными глазами угрюмых и молчаливых лиц. В синем небе, подернутом пепельными облаками, зажглось несколько звезд, сверкавших вяло и лениво… Луиса подвигалась с трудом; узел был большой, почти такой же большой, как ее тело, и хотя он не был тяжел, но его неудобно было нести. Луиса должна была делать усилия, вся сгибаться, балансируя, так как иначе она не смогла бы сделать даже двух шагов. Но это было ничто в сравнении с тяжестью ее тревоги, которая придавливала ее походку и делала ее тело тяжелым, как будто оно было из камня. В трех домах, куда она постучалась, чтобы предложить свои услуги, захлопывали дверь у нее под носом. И голос молодой женщины со страхом и досадой послышался ей из-за двери: