Охота на кондора. Правосудие. Три ворона… - Коллективные сборники

Однажды вечером, уже после захода солнца, он направился по обыкновению к лесу, темному и молчаливому в этот час под волшебным очарованием сумерек. Он шел на этот раз без книг и с непокрытой головой, с откинутыми назад прядями черных волос. Лоб его был бледен, глаза смотрели пристальным жутким взглядом, а горячие руки были засунуты в карманы брюк.

Он дошел до реки и не захотел идти дальше. Казалось, его словно что-то удерживало за ноги и заставляло оставаться здесь, у старого каменного моста, и внимательно слушать звонкий ропот воды. В этом месте ложе реки было окружено огромными, серыми гранитными скалами, образовывавшими симметричный и отшлифованный проход. Дальше в одном из изгибов, множество камней всяких размеров громоздилось один на другой, образуя каскады и лестницы, по которым шумно мчалась белая от пены вода. Вдруг Хуан Кристоваль вздрогнул. С той стороны, где вода была спокойной, послышался глухой шум, как бы далекий раскат грома, все более приближающийся. Он прислушался с беспокойством, потом понял, в чем дело. Это был разлив. Утром шел дождь в горах, и маленькая речонка, спокойно и тихо скользившая там внизу, очень быстро превратится в грозную лавину.

Действительно, масса воды землистого цвета, плотная, угрожающая, показалась в просветах среди деревьев, и Хуан Кристоваль видел, как она разливалась у его ног с ужасным шумом, между тем как в воздухе распространялся резкий запах сырости. Это произошло с быстротой молнии. Сам не зная, как, он очутился на высоких перилах, вытянув руки, чтобы сохранить равновесие, и обратил взгляд на мутные воды потока. Одно только движение, и его тело, утомленное уже бесполезной борьбой, было бы поглощено лавиной. Но в эту роковую минуту, когда свет и мрак последних размышлений боролись перед лицом смерти, дрозд, скрывавшийся на каком-то из ближайших деревьев, вдруг начал выщелкивать восторженную мелодию в кристальной прозрачности вечера. Это был словно псалом любви, проясняющий мысль и открывающий надежду.

И Хуан Кристоваль подумал о своей жизни, которую так неожиданно собирался оборвать, не искав другими неведомыми путями счастья, о котором столько раз мечтал. Ведь мир не был ограничен враждебной группой хижин его поселка, и далеко, в других городах, он, может быть, встретится с добрыми людьми, которые помогут ему переносить жестокую горечь жизни. И во время этих размышлений ему представилось лицо его учительницы, говорившей ему при каждом удобном случае, видя его грустным и унылым: «Счастье, дитя мое, не всегда приходит к нам само. Нужно искать его».

B ужасе он соскочил с перил моста и бросился бежать по каменистой дороге, заткнув уши, чтобы не слышать грозного шума воды. А на следующий день, к большому изумлению всех обитателей поселка, Хуан Кристоваль пошел по дороге к станции. Он шел один, немного согнувшись под тяжестью котомки, куда он в беспорядке засунул свое немногочисленное платье и несколько наиболее любимых книг. Добравшись до изгиба дорожки, он обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на уголок, бывший его колыбелью и его мучением. Он увидел церковь, маленькую и старенькую, голые деревья на площади, сбившуюся кучу домишек и сараев, а в дверях мужчин, женщин и детей, молчаливых и неподвижных, смотревших, как он удалялся. Он уже не чувствовал к ним никакой злобы, он их всех простил в этот момент. И, повернувшись, он опять пошел по дороге эвкалиптов, одновременно грустный и полный надежд, по направлению к неизвестному счастью.

Фермин Эстрелья Гутьеррес

Реликвия

Мы сговорились со стариком Браулио отправиться в это утро посмотреть индейские надписи. В отеле нам сказали, что они очень интересны и, вместе с каменными ступками, являются большой, почти неизвестной археологической драгоценностью.

Накануне вечером план экспедиции составлялся с большим воодушевлением, но, когда на заре слуга пошел будить четверых или пятерых участников экскурсии, теплота постели оказалась сильнее любопытства и никто не захотел вставать.

Когда постучали в мою дверь, я был уже одет и готов к отъезду. Это были последние дни моих каникул, и я не хотел терять удобного случая посмотреть что-то интересное. Я вышел на двор; там меня уже ожидал старик верхом на муле, держа на поводу маленькую горную лошадку, беспокойную и горячую, которая не переставала грызть удила.

– Очень холодно, дон Браулио?

– Немножко, сеньор. Еще можно видеть иней.

– Прекрасно, давайте отправимся; мои товарищи боятся рано вставать в горах и не захотели поехать. Река уже спала?

– Теперь она спокойная, сеньор. И вы сможете увидеть разрушения, какие она наделала в колониях.

И коротким галопом мы двинулись по дороге, обсаженной талями, объезжая искривленные ветки, а вдалеке поднималась мягко освещенная первыми лучами солнца лента сиерры цвета мальвы.

После долгой езды мы достигли наконец указанного места. Мой проводник уже издали начал различать его и рукояткой хлыста указывал ближайшие окрестности. Эта спираль, поднимавшаяся до самой далекой вершины, была оградой Конрадо Фунес, одной из самых древних каменных стен этой провинции; там дальше протекала река Ла-Крус, спокойная и прозрачная, местами совсем закрытая береговыми ветлами; налево – группа старых тополей окружала развалины дома, а внизу, как белые цветы, разбросанные по траве, виднелись пасущиеся овцы.

Сойдя с коней около камня с надписями, я отдал поводья Браулио и, следуя его совету, начал карабкаться по обрыву. Знаки, о которых шла речь, находились на огромной скале, голой и сероватой, вдававшейся в реку и суживавшей ее русло. На высоте глаз, на изгибе гранита виднелись подозрительные надписи. Я сразу понял, что это только штрихи, произведенные, вероятно, трением воды и камней в течение многих веков. Сходство с очертаниями некоторых букв было, с другой стороны, очень заметно.

– Мне кажется, дон Браулио, – закричал я ему, вставая на камне, – что здесь не было других индейцев, кроме нас с вами.

– Как знать, сеньор! По-моему, это надписи индейцев.

– А ступки?

– Вот они.

И он указал мне хлыстом три или четыре углубления, просверленные в скале, круглые и исключительно симметричные. Над ними, образуя как бы неправильный навес, поднимался выдающийся вперед уступ, покрытый трещинами. Я их показал Браулио и указал, что вместо ступок индейцев, которым нечего было делать на этих камнях, окруженных рекой, эти углубления легко могли быть сделаны водой, беспрестанно капающей с покрытого расщелинами гребня. Старый проводник покачал головой с некоторым недоверием и заметил мне, что их больше двенадцати.

– Блестящее открытие, дон Браулио. Но какое имеет значение сделаны эти штрихи индейцами или природой? Верно то, что желание видеть их привело нас в этот прекрасный уголок. Есть у вас что-нибудь в сумках? Мы могли бы поесть в тени этих кустов.

– Как вам угодно, сеньор. Я стреножу мула.

И он удалился, сгорбившись и спотыкаясь, желая возможно скорее удовлетворить мою просьбу.

Старик Браулио был нашим проводником все это время. Маленький и сухой, с большими и грустными черными глазами; широкий, открытый лоб; гладкие, темные волосы и такая морщинистая шея, что она казалась связкой сухих веток. Руки, длинные и костлявые, постоянно дрожали, а когда я видел, как он шел, согбенный годами, в потертой одежде, на слабых и неуверенных ногах, я почувствовал ласковое сострадание и нежность к бедному старику. Сначала он показался мне немного враждебным и недоверчивым, но очень скоро мы сделались большими друзьями.

В этот день дон Браулио был молчаливее обычного. Он сел рядом со мной, и мы начали среди мирной тишины полей поглощать небольшое количество провизии, захваченной им по моему указанию в седельных сумках. Было очень жарко, и мы несколько раз опускались к реке напиться прозрачной и чистой воды потока, складывая руки в виде чаши. Так как солнце пекло все сильнее и в этом каменном убежище не было ни малейшего дуновения ветра, мы решили снять наши блузы и превратить их в подушки для головы. Когда дон Браулио снимал свою, его пальцы зацепились за что-то висевшее у него на шее, и что он нервным движением хотел закрыть обеими руками.