Охота на кондора. Правосудие. Три ворона… - Коллективные сборники

«Попробую вылечить его», – сказал он сам себе и, сев на лошадь, взял одной рукой поводья, а другой нежно прижал дрожащее тельце птицы. Приехав домой, он стал оказывать ей первую помощь. С нежной осторожностью обмыл лапку, наложил лубки из картона и из своей единственной рубашки, разорванной на полоски, сделал бинты для перевязки. Птица не переставала отчаянно пищать, но как только операция была закончена, она успокоилась и, наполовину уснув, свернулась в ящике, наполненном сухими листьями, который руки горбуна превратили в мягкое, уютное ложе.

Как прекрасно себя чувствовал мальчик в эту ночь! Бесконечная нежность разлилась по всему его измученному существу, и доброта, высшая доброта много выстрадавших существ появилась в его смиренных глазах. Он нашел существо еще беднее и несчастнее себя; без его помощи оно погибло бы под дождем в этот неприветливый день, но теперь оно лежало здесь, на мягкой постельке, около потухающего огня, и его грудь ритмично подымалась в спокойном и восстанавливающем сне.

С этих пор жаворонок сделался его постоянной заботой. Он давал ему кусочки мяса и крошки сухарей, предварительно размоченные в воде; разглаживал его темные перышки и ухаживал за больной лапкой, которая поправлялась с каждым днем. Он сделал из дерева и проволоки крепкую клетку, боясь, что собаки накинутся на жаворонка, и перед уходом в поле ставил ее на ствол старого дерева, покрывавшего своей тенью хижину рабочих. Жаворонок уже знал его и трепетал от радости, когда по вечерам мальчик брал его в руки, чтобы поласкать немного. Он с наслаждением прикасался клювом к загрубелой щеке мальчика, и в его вырывающихся радостных криках горбун чувствовал всю его инстинктивную признательность. Однажды утром его поразило прекрасное пение. Это была рулада дрозда, страстная и прозрачная, вибрировавшая в вершине дерева и разносившаяся по воздуху. Его жаворонок пел, его жаворонок был уже здоров и, подражая дрозду он возглашал, нота за нотой, мелодию нежнейшей любви в это ослепительное утро. И счастливый во второй раз при призыве этого электризующего голоса, горбун почувствовал себя не таким одиноким, и жизнь показалась ему даже приятной и прекрасной.

Только что наступило лето, сжигая своим знойным дыханием травы и зеленые деревья на холмах. Однажды, в часы знойной сиесты, горбун должен был покинуть свой угол и поспешить на зов управляющего. Он выпрямил свое слабое тельце, надел шляпу и, подняв кнут с полу, направился к двери. Он видел прекрасный сон. Руфь, дочь хозяев, недавно приехавшая со своей матерью из города, мягко подошла к нему и, не замечая его горба, расправила непокорные пряди волос, чтобы открыть лоб, широкий и грустный, и поцеловать его нежно и по-братски долгим поцелуем. Поцелуй! Он никогда не испытал еще его сладости и, вспоминая свой сон, он чувствовал, как его охватывало мучительное волнение.

Писк его жаворонка заставил его вернуться к действительности, и он поспешно выскочил посмотреть, кто его мучил. Блеск солнца ослепил его, и он должен был закрыть глаза рукой. Потом он понемногу начал открывать веки и увидел.

Клетка лежала на земле, брошенная около ствола дерева. А рядом Руфь, сжимая в руке хлыст, била бедного жаворонка, который, не будучи в состоянии удержать равновесия, спотыкался и падал между камней, открывая клюв и смотря на него грустными, умными глазами. На земле были видны разбросанные тут и там темные перышки его крыльев, кружившиеся при дуновении ветерка… Руфь, шаловливая и своевольная, обрезала их несколько мгновений тому назад, пока все на ферме спали в сиесту.

– Не трогайте его! – яростно закричал мальчик, становясь между ней и птичкой с необычной для него гордостью. – Зачем вы обрезали ему крылья?

– Зачем? Чтобы его поймали кошки. Ха! Ха! Ха!

И помахивая хлыстом в воздухе, она отошла, лукавая и вызывающая, с насмешливым огоньком в глазах.

Мальчику стало стыдно за его дерзость, он захотел извиниться. Он взял жаворонка в руки и, направляясь к Руфи, тихо позвал ее. Та повернула голову, презрительно посмотрела на него сверху вниз и кинула:

– Горбун!

Был знойный полдень. Жара разливалась по полям, и цикады в ветвях деревьев нарушали тишину своим стрекотаньем. На ферме все люди спали, а на пастбище, около мельницы, животные сбились в кучу, умирая от жажды. Калитка, выходившая на большую дорогу, была открыта и через нее рысцой на своей пестрой лошади выехал маленький пастух. На другой день после происшествия с хозяйской дочерью он попросил их дать ему расчет и начал укладывать свое скудное имущество. Куда идти? Кто знает! От ранчо к ранчо, от фермы до фермы он будет бродить день и ночь, пока не встретит кого-нибудь, кто взял бы его на службу.

И верхом на своей костлявой лошади, в шляпе, надвинутой до ушей, в рваной одежде, он удалялся от домов. Одной рукой он ласково прижимал к своей груди жаворонка, заботливо защищая его от ветвей всякий раз, как они загораживали дорогу. Время от времени он оборачивался, чтобы посмотреть на белые стены фермы среди эвкалиптов, и ему казалось, что он продолжает слышать насмешливый и безжалостный знакомый голос, кричавший ему:

– Горбун! Горбун!

Альберто Гиральдо

Последняя вспышка

Восставшие индейцы и гаучо занимали пампу. Преследуемые до смерти настойчивым и жестоким христианином-цивилизатором и дикарем, они сильные и ловкие делились на группы и, с целью отвлечь неприятеля и заставить его также разъединиться, вели войну под прикрытием; нечего говорить о легкости, с какой они, эти дети колючих зарослей и диких трав, могли мгновенно собирать и вновь рассеивать свои части, каждый день приводя этим в изумление преследователей. Один военный, окончивший школу, воспитанный за границей, откуда он вернулся со славой храбреца – он воевал против армии Наполеона, – в таких выражениях только что сформулировал положение, которое в других устах было бы смешным по своему бесстрашию и дерзости.

– Тысяча двести человек, набранных в городах и обученных под моим руководством, и я ручаюсь очистить пампу от злодеев.

Такое решительное утверждение, высказанное таким уважаемым воином, было принято к сведению, и несколько месяцев спустя равнина дрожала, потрясенная походом гордого кавалерийского полка, который, если и не насчитывал в своем славном прошлом дел против Наполеона, то все же воспитывался согласно дисциплине тех храбрецов, которые ему сопротивлялись.

Уже много дней присутствие одного из представителей гаучо смущало покой встревоженных жителей одного из самых важных и населенных центров к югу от Буэнос-Айреса, когда пришло известие о прибытии знаменитого воина во главе своего блестящего полка. Наконец-то. Спокойствие восстановилось в городе. Жителям уже нечего было бояться. Они смогут успокоиться под блеском новых знамен, которые обещали быть провидением печальных, пристанищем трусливых, покровителями девушек и защитой детей.

Когда полк остановился около городка, радости не было границ. Его ублажали всеми способами, и высказывались самые горячие пожелания полного торжества над восставшими дерзкими индейцами, которые мешали цивилизаторам исполнить свое дело. А эти цивилизаторы, с своей стороны, претендовали не на что иное, как на уничтожение индейцев и их защитников, на рабство их жен и секвестрацию их детей. Как видно, это было сущей безделицей, принимая в расчет стремление к конечному прогрессу, которое ими руководило.

Но индеец по интуиции или опыту понимал эту конечную цель и не сдавался. «Мертвый или свободный!», – провозглашал он и потрясал своим копьем над бездной, как решившийся на все. Во всяком случае – смерть за смерть, и он умрет, убивая, мстя христианину цивилизатору и дикарю.

День отдыха – и полк вышел в поход по направлению к месту, где расположились индейцы и восставшие гаучо. Пусть посмотрят, каковы солдаты, воспитанные в суровой европейской дисциплине. Против них бессильна и хитрость гаучо и ярость индейских племен.