Охота на кондора. Правосудие. Три ворона… - Коллективные сборники

– Видите… Вот эта кляча, сеньор, послужит мне приманкой. Вот посмотрите, как кондоры слетятся на запах крови и как у них потекут слюнки при виде этого кусочка.

Старик и его два сына зарезали клячу, вскрыли ее, вынули внутренности, при чем образовалась большая впадина, которую прикрыли наполовину содранной шкурой. Охотник пролез под шкуру и, стараясь поискуснее скрыть свое присутствие, сказал нам:

– Теперь идите в пещеру, которую укажут вам мальчики, и смотрите в оба, сеньор, – выйдет забавно. Хорошенько спрячьтесь. Ведь вы знаете, какие это проклятые проныры… и прибегайте помочь мне, когда увидите, что все готово. Я буду ловить самого большого.

Только что мы спрятались, как на небе показался целый рой черных точек, которые по мере приближения увеличивались в размерах и числе. Казалось, что сами горы, уменьшенные, неслись по воздуху. Кондоры величественно парили, описывая круги. То поспешно приближались, часто махая крыльями, то, спокойные и будто неподвижные, останавливались над тем местом, где лежала лошадь, затем быстро спускались и вонзали стальные когти в обезображенный труп: два соперника с рокотом боролись за обладание головой – по-видимому, самым лакомым куском. Другие хватали окровавленные внутренности и вырывали их друг у друга.

Вдруг сильный шум заглушил отрывистый клекот, раздался как бы порыв урагана. Подбежав к трупу, мы увидали, что огромная стая отчаянно хлопает крыльями, стараясь поднять грузное тело. Между тем внизу, на почти уже обглоданном скелете, старался освободить свои черные лапы огромный кондор, которого держал старый пастух, не покидая своего убежища из страха перед окровавленным клювом. Парни быстро схватили его за шею и крылья. Громкий крик и клекот стаи. Кондор лежал, как пригвожденный. Это был великолепный экземпляр. От него пахло падалью и его глаза гневно сверкали.

– Вот видите, сеньор, руки пригодились больше, чем ружье… а какой большой, проклятый… Право, еще не много, и он поднял бы меня на воздух.

– Знаешь, старик, ведь это было очень рискованно.

– Не очень-то, сеньор; но молодежь не умеет и этого… а теперь мы заставим этого паршивца кончить жизнь самоубийством.

Старик вытащил из своего патронташа шило и пронзил ям оба глаза огромной плененной птицы. Тогда парни выпустили ее. Кондор пробежал несколько шагов, крича от боли, затем поднялся почти отвесно; наш взгляд следил за ним среди его товарищей, которые с любопытством кружились вокруг него. Но он не мог их видеть. Наконец он потерялся в бесконечной лазури.

– Не думайте, что он далеко уйдет. Раз он ослеп, он бросится из туч, как мертвое тело, и разобьется о скалы.

Так и случилось. Вдруг мы увидели, как кондор тяжело упал там, в туманной дали пустынных холмов.

Фермин Эстрелья Гутьеррес

Путь спасения

Хуану Кристоваль не было еще двадцати лет, а жизнь, казалось, стала ему уже в тягость. Немногочисленные обитатели местечка должны были смотреть на него, как на чужого, и своим враждебно презрительным видом он очень скоро оттолкнул от себя всех.

– Посмотрите на этого сына негритянки Сенаиды, на его самомнение.

– Вряд ли он станет докторишкой, этот «дон». По-моему, во всем виноваты эти груды книг, которые он читает.

– И это делает его таким надменным? – прогремел жирный комиссар, его самый ожесточенный враг. Чем он лучше нас? Он должен учиться у нас: он индейцем родился, индейцем и умрет…

И все, мужчины и женщины, старые и молодые, дерзко смотрели на него, когда он выходил из своего «дома», легкий и беззаботный, и направлялся в окрестные леса. Он прекрасно знал, что его присутствие не было приятно поселку, но он так мало обращал внимания на этих бездельников, которые только и делали, что пьянствовали и валялись перед его хижиной, и, конечно, их мнение о нем оставляло его равнодушным. Однако он тут родился, в этом скоплении домишек из необожженного кирпича, провел свое детство и потом здесь же пробудились в нем первые мечты отрочества.

Он никогда не знал своих родителей. Его мать, как ему удалось выяснить, была индианкой и служила у Кастро, самых богатых помещиков сиерры, но об отце ему ничего не удалось узнать. Другими словами, по лукавым улыбкам он понял однажды свое несчастное положение, что он незаконнорожденный, и это открытие еще усилило его обычную меланхолию. Он с детства вел кочевническую и полную приключений жизнь и не знал материнской заботливой руки. Ради заработка он исполнял всяческие обязанности, был даже церковным служкой при доне Буэнавентура, апоплексическом священнике, умершем несколько лет назад. Несмотря на все, он вспоминал, как об оазисе посреди всех страданий и притеснений, о тех двух годах, когда он ходил в школу. Учительница была добрейшей девушкой и многому научила Хуана Кристоваль. Бедная и одинокая, она целиком отдалась детям, и надо было видеть ее заботливость и преданность всей этой стае шалунов. Но власти решили ее сменить, и однажды увидели, как она уходила, дрожащая и молчаливая, закрывая лицо платком, чтобы детвора не видела ее плачущей.

Этот день был самым грустным в жизни Хуана Кристоваль. Ему было двенадцать лет, и жажда чтения захватила его. Под руководством учительницы он начал читать сказки, которые она ему охотно давала. Потом появились большие книги об охоте и чудесных приключениях, со множеством раскрашенных картинок. И, фантазер и мечтатель, он странствовал по всем дорогам земли, исследовал девственные леса, переправлялся вплавь через самые многоводные реки земного шара, спускался в черные дыры шахт, поднимался на крыльях воображаемых аппаратов в голубое пространство, знал и Луну, и Марс, этот мальчик-поэт, бледный и болезненный, знал уже больше, чем весь поселок, и был гордостью и радостью своей молодой учительницы.

Опять одинокий, без помощи этого доброго сердца, так его утешавшей, он еще с большим жаром посвятил себя чтению. Он выписывал себе книги из города, и те немногие деньги, какие он зарабатывал в качестве писца в деревенской лавке, оставались на почте в виде денежного перевода в магазин.

Изолированность Хуана Кристоваль была, таким образом, вполне естественна. Созерцательная жизнь и книги научили его множеству вещей, которые постепенно делают чувствительных людей неприспособленными. И Хуан Кристоваль не мог ужиться с теми тупыми существами, какие его окружали. Его гордость была рождена не тщеславием, а явилась следствием более высоких и благородных представлений о жизни.

И вот почему каждый день, и в хорошую и в дурную погоду, видели, как он поспешно выходил из своего дома и шел по направлению к ближайшему лесу с книгой подмышкой, со странным выражением лица.

Вдали от поселка, когда деревья и холмы скрывали его от всего и он мог видеть только поля и поля под прозрачным сводом неба, с сердца Хуана Кристоваль спадала огромная тяжесть и свежий аромат цветов, шелест листьев, жужжанье пчел, веселое чириканье птиц, белые облака, сбившиеся в кучу в чистом небе как ягнята, – все это восхищало его, наполняя его душу невыразимым блаженством. Природа была ласковой и нежной матерью для сироты, и он приходил к ней, как к своему единственному прибежищу, в моменты своего отчаяния.

Излюбленным его местом был таловый лес недалеко от реки. Там он был уверен, что ему никто не помешает. Это был почти дикий уголок, вдалеке от всякой дороги, где громадные деревья чередовались с маленькими грудами камней, в которых слюда, расположенная тоненькими пластинками, блестела в лучах солнца.

Как близки были мальчику каждый уголок этих мест и как жили в этом уединении, подобно стае пленных птичек, самые прекрасные мечты его юности. Там, прислонившись к корявому стволу старого дерева, он впервые прочел с мучительным волнением «Марию» Хорхе Исаакса, он вспоминал грустное возвращение Ефраина, галоп его лошади, как будто несчастным любовником в действительности был он. Но уединение опасно, когда оно овладевает существом, уже ничего больше не ожидающим от жизни. Оно подобно роковому призраку, с редким постоянством нашептывающему о бесполезности и гнусности бесцельной жизни. Вначале встревоженный ум пытается отогнать окружающие его тени, но очень скоро, загипнотизированный какой-то темной силой, он свыкался с ними, принимал самые пагубные решения и кончал тем, что, став уже игрушкой пессимизма, думал, что лишь в этом может быть его единственное спасение.