Любовь в конце времён - Ким Чухе

Один из коллег, младший инженер, даже в шутку предложил обменяться носками, чтобы у каждого было по одному желтому носку. И хотя Паку нравились доброжелательные подтрунивания на работе, про себя он радовался, что не участвует во всем этом.

– Я в такое вообще не верю, – признался Пак.

– Да вы вообще ни во что не верите. Ни в астрологию, ни в Желтый день… – Чина снова улыбнулась. – А есть что-то, во что вы верите?

И правда, во что он верил? Он и сам не знал. Он лишь мог с уверенностью сказать, во что не мог верить.

На следующее утро после Желтого дня Нью-Сеул, как обычно, окрасился в сепию. Когда-то давным-давно деревья становились золотистыми в сентябре и октябре – по крайней мере, так Пака учили на уроках биологии. Однако листья с фотографий не имели ничего общего с местным светом, который отличался сыроватым красно-коричневым оттенком отдаленных воспоминаний. Желтый день увековечивал не осеннюю листву, а Желтый песок, который каждую весну надувало западным ветром из пустынь Китая и Монголии. Это явление нашло отражение в древнейших хрониках Кореи и имело историю по меньшей мере в два тысячелетия. На протяжении большей части XX века песчаная буря приходила на три дня в апреле и оставляла после себя по всей стране, от городов до деревень, плотный слой пыли. В дальнейшем, по мере расширения пустыни на территории Китая, стала удлиняться и продолжительность песчаных бурь: семь дней, потом двенадцать, двадцать пять, сорок три, шестьдесят семь… С каждым следующим годом западный ветер переносил над Желтым морем все больше песка. К моменту рождения Пака на Корейский полуостров, по подсчетам специалистов, каждый год обрушивался миллион тонн песка в год – этого объема было бы достаточно, чтобы заполнить доверху 66 667 мусоровозов.

Одним из первых последствий Желтой бури стало полное отсутствие весны. Никаких цветов или посиделок в парке на скамейках под головокружительный запах прогревающего траву солнца. Днем небо всегда оставалось темно-серым, насыщенным посторонними частицами; по ночам оно сияло неземным красным. В период Желтой бури нельзя было выходить наружу: как только открывалась входная дверь, песок начинал жалить лицо и голую кожу тысячей пчел, забиваться в глаза, нос и рот, пока ресницы не покрывались пепельными корочками. Даже после того как буря заканчивалась, токсичный песок с примесями тяжелых металлов и пестицидов оставался в атмосфере, так что каждый вдох – и дома, и на улице – мог вызвать астму, бесконечный кашель, высыпания на коже, раковые опухоли и слепоту. Песок перемешивался с облаками и ниспадал кислотным дождем, расплавлявшим деревья и посадки. И без того высокие цены на продовольствие подскочили до астрономических величин. Но даже если у вас были деньги, на полках магазинов все равно ничего не задерживалось, поэтому те, у кого деньги были, предпочитали уезжать за рубеж. Уровень загрязнения в водохранилищах и системе водоснабжения вырос настолько, что воду из-под крана нельзя было не только пить, но и даже готовить на ней. Реки переполнились тысячами дохлых рыб. Начались протесты с требованиями к правительству принять меры, а потом и беспорядки – вспышки хаоса во имя того, чтобы оставшиеся незначительные ресурсы сменили собственников, прежде чем материального обеспечения не останется вовсе.

В Нью-Сеуле беднякам приходилось перед едой пересчитывать порции риса, которые сначала исчислялись сотней зерен, а потом сократились до десяти зерен на ужин. Когда и этого не оставалось, семья, держась за руки, вместе укладывалась в постель, заведомо зная, что они больше не проснутся.

Конечным и единственным спасением стал Биокупол, достроенный 14 апреля, ровно тридцать лет назад. Первый Желтый день. Когда купол только построили, никто не возражал, не высказывался по поводу святости Неба или человечности Природы. Все радовались тому, что живы и могут дышать воздухом, не тревожась по поводу рака гортани или легких. Био, как окрестили купол, представлял собой прозрачную полусферу диаметром пятьдесят километров над Нью-Сеулом. Он блокировал Желтый песок и впускал те остатки солнечного света, которые пробивались через тяжелые частицы. Внутри Био всегда был подернут дымкой цвета сепии – не от песка, летящего над куполом, а от совокупного сияния миллионов неоновых светильников, денно и нощно отражавшегося от внутренней поверхности Биокупола вулканическим коричневатым оттенком с красным подтоном.

Разумеется, Био устранил вместе с песком любые другие осадки, однако люди обнаружили, что стабильная внутренняя влажность и грунтовые воды исключают потребность в дождях. Это было поистине произведение инженерного искусства – первый в мире успешный пример закрытого обитаемого убежища в таких масштабах. И это оказался тот случай, когда проблема также подсказала и решение: технологии Био стали главной и самой прибыльной статьей экспорта для Кореи, так что даже при практически полном импорте продовольствия и иных товаров, которые они сами уже не производили, корейцы добились небывалого процветания.

Вскоре все и позабыли, что живут под куполом. Конечно, никто не забыл о его существовании, ведь теперь Био являл собой и средства к существованию, и само существование. Все просто прекратили думать о том, что живут под куполом. Все равно он не был заметен или ощутим для большинства обитавших в нем людей, и жизнь снова наладилась. Когда что-то становится частью окружающей среды, люди принимают этот элемент безо всяких вопросов и, более того, забывают, что раньше было как-то иначе. Самым неподатливым потребовалось где-то с месяц, чтобы свыкнуться с новым положением дел, но для большинства этот процесс занял всего несколько дней, а потом в памяти не осталось даже обрывков воспоминаний об открытом пространстве. И потому вечерний спецвыпуск показался Паку таким странным: два стареющих интеллектуала громко спорят друг с другом – вот и все. Довольно грустно, думал Пак, наблюдать, как эти тощие и лысеющие профессора в плохо сидящих костюмах, со стаканами тепловатой воды на столе рассуждают о проблемах, которые никто не считает серьезными или насущными. Вероятно, программу сняли по случаю празднования тридцатилетия купола. Но почему такую публичную дискуссию вообще включили в программу наряду с прочей мишурой вроде кулинарных передач, где готовили из одних лишь желтых продуктов, или телешоу с поиском второй половинки, было выше его понимания.

Пак и сам много думал про Био, но только на работе: он служил старшим инженером в Управлении охраны окружающей среды, Отдел по делам охраны человечества, Бюро управления Биокуполами, которое постоянно мониторило основной Био (куполов теперь насчитывалось четыре в Корее и двенадцать за рубежом). Когда построили Био, Паку было пять, так что никаких реальных воспоминаний о жизни до купола у него не сохранилось. И все же изредка ему казалось, что он помнит пляж, тепло и свет солнца на коже, прохладный ветерок, который трепал ему волосы, и синее море, яркое до боли в глазах. Во снах его щеки так ласкал океанский бриз, что он просыпался от смеха. Но мать заверяла его, что он никогда за всю жизнь не бывал на пляже. К тому времени, когда Пак родился, Желтая буря исключила любые выходы наружу, кроме как по крайней необходимости. Мать утверждала, что он никогда не покидал дом до того, как построили Био.

Внутри Био ветра не было, только механические выдохи огромных вентиляторов, которые формировали потоки свежего кислорода во внутреннем смоге. Как же тогда ему удалось ощутить прикосновение ветра на щеках, растрепанные ветром волосы? Как он мог представить себе нечто настолько реальное, если никогда не переживал этого? Примерно так же, как полет во сне кажется естественным, предполагал Пак. Придя к этой мысли, он перестал ощущать во сне ветер с моря. И чувствовал тяжелую утрату. Будто можно потерять нечто, чего у тебя никогда не было.

Лучше было бы не думать о том, чего не было здесь и сейчас, и все же у Пака была склонность уноситься мыслями в дальние дали – а как только он сознательно обрывал такие мысли, то чувствовал себя плененным между двумя мирами: тем, где жили все остальные, и другим, где он был единственным жителем в приятной компании собственных идей. Тот, другой мир не был настоящим, и поэтому Пак старался держаться за первый, сливаясь с окружающими под видом непритязательного тихони. Невыразительная внешность – костлявость при узких плечах, впалой груди и ничем не примечательного, посредственного лица – помогала ему оставаться незамеченным, производя впечатление умного, но безобидного технократа-бюрократа. Все преподаватели подталкивали его к этому пути, нахваливали его уравновешенность и сознательность без непокорства. Вопреки недоеданию с момента созревания зародышем до пяти лет – наиболее фундаментальных для развития мозга – Пак показывал отличные результаты на всех экзаменах и личностных тестах. Биоинженерия была самой многообещающей сферой, куда стремились лучшие учащиеся, поэтому Пак направил документы на соответствующую кафедру лучшего университета страны и был принят. После выпуска он подал резюме всего в одно место, в Управление охраны окружающей среды, и так и оставался там с того времени.