Пак встал с дивана. Он бросился за блокнотом и ручкой, записал следующее:
Нравственность начинается с выбора. Без выбора не бывает добра и зла. Здесь нет свободы. А без свободы нет никакого смысла.
Без свободы не может быть любви.
Закончив, Пак несколько раз перечитал написанное. Ощущение пробуждения к новой сознательности одновременно пугало и воодушевляло его. С одной стороны, он чувствовал огромное облегчение оттого, что наконец-то понял, почему не питал никакого интереса к собственной жизни. Он никогда не мог заинтересоваться тем, чему придавали столько значения другие: деньгами, суевериями, браком, совокуплением, квартирами и всем тем способам, которыми – бессмысленно и обильно – люди плодились в Био, подобно микробам в чаше Петри. С другой стороны, он все еще не мог определиться с тем, что ему стоило предпринять. Уйти? Мог он себе это позволить? Жизнь вне Био была ему совершенно неведома, все, что он знал и умел, касалось исключительно жизни в Био. Но как раз в этом и заключалось его преимущество: он был одним из немногих людей во всем городе, кто знал о служебных выходах, которыми изредка пользовались специалисты бюро, о подземных ходах, которые уходили на сотню километров к востоку, туда, где горная гряда частично преграждала путь песку. Там, в глубочайших долинах, оставались еще отдельные сообщества людей. Не так давно, несколько лет назад, Пак даже читал какую-то статью, где рассказывалось про горстку крестьян, которым удалось вырастить картофель в оврагах между горами и океаном. Никто в Био не помнил об этих людях, поэтому те приобрели призрачные очертания слухов, но в отсутствие иных вестей Пак мог надеяться, что они еще живы.
Возможно, к утру решимости не останется, подведут легкие, и ему придется смириться с покорным следованием правилам Био. К тому же была вероятность, что ему за неповиновение уже уготовано какое-то ужасающее наказание. Но где-то слышались и успокаивали его арпеджио глухого композитора. Здесь и сейчас он мог сделать только одно. С улыбкой Пак прикрыл глаза и стал дожидаться, когда ветер унесет его прочь.
Цвет нового мира
En vérité, ce qui donne à l’objet sa couleur, ce n’est ni ce que l’on nomme la couleur réelle ni la couleur conventionnelle… C’est la vie qui crée les contrastes sans lesquels l’art serait inimaginable et incomplet.
Marc Chagall
По правде говоря, ни то, что мы называем подлинным цветом, ни традиционные цвета не придают предмету цвет… Именно жизнь порождает контрасты, без которых искусство немыслимо и неполноценно.
Марк Шагал
Сегодня на Шартрёз день в оттенках голубого и белого. Между парой берез, покрытых мхом и лишайниками, она, сняв походные ботинки и осторожно наступая на чистый сугроб, впервые за три года дотрагивается до снега. Пальцы ног тонут в пудре и соприкасаются с мшистым камнем внизу, она удерживает равновесие, обхватив руками деревья. С гордостью думает, какое большое расстояние преодолела, чтобы оказаться здесь, прикоснуться к корням берез и впитать в себя альпийский снег. На перелет из Нью-Йорка в Лондон ушло шесть часов, до Лиона – еще два часа, полтора часа пришлось проехать автобусом до Гренобля, а потом еще четыре часа ходьбы по слякоти – и вот она видит всю эту красоту. Все – чтобы притронуться к безупречной чистоте, сотворенной небом. Она смеется, сопит. Слезинки убегают из уголков глаз.
Прямо у ее ног расстилается горная гряда Шартрёз, переходящаяся в Веркор справа и в Бельдон слева. Бледное солнце зависло над синими вершинами, увенчанными снегом; ветер скручивает туман в ущелье между горами в завитки, напоминающие воздушное безе. Головокружительная тишина проникает под куртку и покалывает ребра. Почти больно от этого счастья, чувство на полтона светлее одиночества. Она представляет в правой руке воображаемую кисть и начинает зарисовывать небо.
Но на пути вниз от снега быстро не остается и следа, а дорожка оказывается и ухабистой, и кривой; приходится несколько раз останавливаться, чтобы освободиться от комьев грязи, налипающих на ботинки. Говорят, даже по склонам Монблана от тающих ледников течет коричневая жижа. Когда снега не останется и на самом высоком горном пике Европы, куда и сколько часов надо будет лететь на встречу с зимой?
Пока она думает об этом, лис пламенного цвета прыгает с утеса и оказывается прямо на дорожке перед ней. Это удивительно крупный зверь – размером с крепкого хаски и с вдвое более пышным хвостом. Прежде чем она успевает вскрикнуть, лис разворачивается и уносится дальше.
Когда она успокаивается и продолжает путь, за спиной слышится звук, и она думает, что это животное вернулось. Вместо лиса по грязной каменистой дорожке легкомысленно несется бегун-легкоатлет. Она отступает в сторонку, и он благодарит ее кивком, уносясь вперед точно поезд, не остановившийся на промежуточной станции. И тут, потому что только что случилось такое и потому что она ни с кем не разговаривала почти целый день, она кричит ему в затылок:
– J’ai vu un renard là-bas!
Поначалу кажется, что он продолжит себе бежать, но мужчина замедляется и останавливается, тяжело переводя дух. Он будто бы бросает на нее укоризненный взгляд через плечо: ему не хотелось, чтобы его отвлекали.
– Pardon? – хрипло отзывается он.
Она тут же жалеет о своей опрометчивости, но уже вырвавшиеся слова не вернуть.
– Я только что видела лиса. Он сбежал с того утеса, повернулся и исчез в том направлении, – робко продолжает она на французском, подходя к нему.
– Ах да, они здесь живут. Я их тоже иногда вижу.
Бегун проходится взглядом по ее лицу, и она сожалеет, что позволила слезам радости размазать тушь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
