Наблюдатели - Сейменски Дарья

– Мудрое решение, – продолжал Максим. – Избавил всех от лишнего зрелища. А теперь избавь и меня от своего присутствия. У нас тут учебный процесс.

– Учебный процесс? – Рей фыркнул; его трясло от ярости. – Это выглядит как издевательство! Она падает, у нее синяки!

– А у тебя, я смотрю, ни синяков, ни мозолей, – парировал Озерский, рассматривая свои безупречные ногти. – Золотой мальчик, который руками сам ничего делать не умеет. Мальчишка, который дал деру, испугавшись Смотрин!

Удар был точен и болезнен. Рей почувствовал, как горит лицо.

– Я не убегал! Я сделал выбор!

– Выбор труса, – улыбнулся Озерский. – Ты боишься, что твоя жалкая сила, накачанная, прости, наследственными пилюлями и деньгами мамочки, рассыплется при первом же настоящем испытании. Ты – неудачник по умолчанию, Никсон. Даже посол тебе достался ущербный. Карл Розенберг? Живой труп на колесиках. И его протеже, эта… Сол. Чей максимум – каталогизировать чужие подвиги. Твоя карьера, будь ты хоть трижды архонтом, не уедет дальше пыльных полок. А у нее, – он кивнул на Лили, – есть шанс. Потому что ее тренирую я. И я выжму из нее все, даже если придется размозжить ее хрупкие косточки об эту землю. Потому что в Арлюминере ценят результат, а не нытье.

Каждое слово било, как молоток, вбивая гвозди в крышку его самооценки. Рей стоял, сжав кулаки, и ненавидел. Ненавидел этого человека, его холодную уверенность, его костюм, его силу. Ненавидел себя за то, что не может найти достойный ответ.

– Прекрати, – прошипел он.

– Или что? – Озерский приподнял бровь. – Ты вызовешь на дуэль? По кодексу Смотрин, кандидат имеет право вызвать посла, если считает методы неприемлемыми. Но для этого нужно быть кандидатом. А ты даже этого не выдержал. Отказался. Так что отойди в сторону, мальчик. Не мешай взрослым работать.

Это было последней каплей. Разум отключился. Осталась только белая, слепая ярость.

– Я НЕ ОТКАЗАЛСЯ! Я еще значусь в списках! – рявкнул Рейнольдс на весь стадион. – Я вызываю тебя на смотр!

Гул ретрансляторов будто стих на секунду. Арчи замер с открытым ртом. Озерский перестал улыбаться. Его лицо стало каменным.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

На лице архонта мелькнуло нечто вроде… интереса. Хищного, холодного.

– Ну что ж, – сказал он, расстегивая пуговицы на рукавах рубашки и закатывая их по локоть. – Раз ты настаиваешь на публичном унижении… Правила просты. Без летальных исходов. Без тяжелых увечий. Первый, кто не сможет продолжать или будет выброшен за пределы поля, – проиграл. Лили, – он даже не взглянул на нее, – отойди к своим друзьям. Это будет уроком для всех.

Кольцо земли, державшее ее, рассыпалось. Лили, всхлипывая, побежала к трибунам, где Арчи уже спустился вниз и принял ее, обняв. Селеста же, не сводя глаз с видоискателя, проговорила вполголоса, но так, что было слышно: «Начало смотра между кандидатом Никсоном и суперинтендантом Озерским».

Рей остался один на зеленом поле, под безжалостным светом прожекторов и дрожащим куполом. Против него стоял человек, чья сила была отточена годами реальной работы. Сердце колотилось где-то в горле. Страх был острым, металлическим.

Озерский не стал церемониться. Сделал шаг вперед и резко, рубяще, опустил руку. Его лит-панели и браслеты замерцали под нагрузкой.

Рей инстинктивно прыгнул в сторону. Там, где он стоял секунду назад, из газона вырвался и взметнулся вверх острый шип уплотненной земли высотой в человеческий рост. Если бы он замешкался, его бы пронзило насквозь.

Кажется, Озерский сказал «без тяжелых увечий»? Как же тогда расценивать эту атаку?

Рей не мог ответить, но понимал: бороться нужно всерьез, не жалея сил. Перед ним, на расстоянии вытянутой руки, из земли поднялась стена. Плотная, серая, высотой метра два. Он больно ударился об нее лбом, уходя от предыдущего удара. Перед глазами запрыгали мушки. Рей попытался ударить по стене сгустком пламени – его браслеты мигнули, выбросив короткую алую вспышку. Пламя ударило в стену, но не пробило ее. Земля поглотила жар, лишь раскалившись докрасна в точке удара.

– Огонь, – констатировал Озерский, уже с другой стороны стены. Его голос звучал отовсюду. – Эмоциональная, нестабильная стихия. Хороша для устрашения, для вспышек. И бесполезна против терпения и фундамента.

Стена рухнула внезапно, но не с глухим рокотом, а с сухим, звонким, хрустальным треском. Она не падала – она взорвалась внутрь, рассыпавшись лавиной осколков, каждый размером с кулак и с краем острее бритвы. Они посыпались на Рея каменным дождем. Он инстинктивно рванулся назад, но подошва скользнула. Неловкое, почти комичное падение – и резкий, точный удар в плечо. Сперва он почувствовал не боль, а глубокий, влажный холод, будто ему в мышцу вогнали сосульку. Лишь потом холод сменился жгучим жжением, а на ткани медленно и неумолимо расползлось алое пятно. Холодок боли пробежал по всему телу, заставив его застыть на земле.

Озерский появился в поле зрения, стоя в нескольких метрах. Он смотрел на Рея, как на лабораторный образец.

– Детский сад. Ты даже не понимаешь, как пользоваться своей силой. Огонь – это не только выстрелы. Это – энергия. Фазовый переход. Расширение. Нагрев, – вздохнул Озерский.

Он сделал движение, будто отшвыривая что-то. Земля под Реем вздыбилась, и его, вместе с камнями, отбросило на несколько метров, прямо к самому краю поля, к бетонному бортику. Удар выбил воздух из легких.

С трибун донесся крик Лили: «Остановитесь!»

Но остановки не было. Рей, кашляя, поднялся на локти. Унижение жгло сильнее ушибов. Он видел, как Арчи держит Лили, не давая ей броситься вниз. Видел холодный объектив камеры Селесты, направленный на него. Он был зрелищем. Посмешищем. Именно так, как и предсказывал Озерский.

Посол медленно шел к нему, не торопясь, наслаждаясь моментом.

– Все, мальчик? Или хочешь еще?

Рей встал. Его браслеты пылали не яростным алым, а ровным, горячим оранжевым светом. Он не смотрел на Озерского. Он смотрел на землю у своих ног. На трещину в старом асфальте, из которой пробивалась жесткая трава.

Он опустил руку, не для удара, а будто проверяя температуру. И потянул. Не огонь из себя. Тепло. Тепло от раскаленных камней, что валялись рядом. Тепло от своего собственного тела. Тепло от воздуха, который гудел от ретрансляторов. Он собрал его, не выпуская наружу, а сконцентрировав в ладони, в невидимый, пульсирующий шар. Точка перегрева.

Озерский, увидев отсутствие привычной атаки, нахмурился и решил закончить. Он резко ударил ногой в землю. От его ступни побежала волна, вздымая газон, как одеяло. Она неслась на Рея, чтобы сбить его с ног.

Никсон не стал уворачиваться. Он присел и воткнул сконцентрированное тепло в землю прямо перед собой, в ту самую трещину.

Эффект оказался не таким, как он ожидал.

Тепло, вместо того чтобы мягко спаять асфальт, встретилось с холодной, плотной массой земли, которую вел Озерский. Произошел мгновенный, жестокий термический шок. Земля, уплотненная волей архонта, была монолитной. Резкий нагрев в одной точке создал чудовищное напряжение.

Раздался низкий, гортанный треск, похожий на лед, ломающийся под тяжестью. От точки концентрации, через весь газон, от одного бортика поля до другого, метнулась глубокая, черная трещина. Она уходила вглубь, обнажая темную почву, дренажные трубы, старую бетонную подушку. Ширина ее в центре была уже с полметра.

Волна земли, посланная Озерским, наткнулась на эту пропасть, обрушилась в нее частью, потеряла силу и рассыпалась.

Максим, сделавший шаг вперед для финального толчка, оказался в самый неподходящий момент на краю внезапно возникшей трещины. Левый край поля под ним просел, земля осыпалась. Он потерял равновесие, махнул руками и, с лицом, искаженным чистой, неподдельной яростью и непониманием, рухнул в провал.

Рейнольдс, стоявший на противоположном краю, почувствовал, как грунт уходит из-под ног. Трещина расширялась, пожирая край поля. Он отпрыгнул назад, на более устойчивый участок, но под его правой ногой асфальт с грохотом обвалился. Он повис, уцепившись рукой за край, нога болталась над дырой, из которой несло сыростью и холодом. Где-то внизу, на промежуточном уступе разрыва, с глухим стуком приземлился Озерский. Судя по ругани – живой.