Наблюдатели - Сейменски Дарья

Рей пытался подтянуться, но единственная рабочая рука дрожала. Сил не хватало. Край асфальта крошился под его пальцами. Он слышал далекие, как во сне, крики с трибун. Перед глазами проплывали обрывки: насмешка Озерского, слезы Лили, холодные глаза Теи Сол.

В этот момент чистой, животной растерянности, его сознание, ища хоть какую-то опору, нащупало нечто знакомое. Вибрацию. Ту самую дрожь в воздухе от ретрансляторов. Гул, который он слышал все это время, но на который не обращал внимания. Энергию, которая лилась в столбах по углам поля и питала защитный купол.

Внешняя, чужеродная, мощная, структурированная сила.

Не думая, на чистом отчаянии и каком-то смутном воспоминании об отцовских лекциях о «резонансе» и «наведенных токах», он ухватился за этот гул. Не пытаясь его контролировать – это было выше его сил. Он просто… направил на него свое собственное, жалкое остаточное тепло. Как камертон, который подносят к струне.

Столбы энергии от ретрансляторов дрогнули. Их ровное свечение затрепетало. Часть энергии, крошечная, ничтожная доля, будто соскочила со своей траектории и, привлеченная его паническим «запросом», устремилась вниз, в трещину. Она пошла по краям разлома и… спеклась. Мгновенным, точечным, чудовищно точным импульсом жара, направленным не вглубь, а вдоль стенок разлома. Почва, асфальт, дренажные трубы – все на грани трещины на микроуровне оплавилось и слиплось, как стекло в печи. Процесс занял несколько секунд. Трещина перестала расползаться. Ее края, еще мгновение назад сыпучие, теперь были покрыты тонкой, блестящей, похожей на обсидиан коркой спекшегося грунта.

Земля под ногами Рея перестала осыпаться. Он смог найти упор, оттолкнуться и выкатиться на безопасное место, тяжело дыша. С другого края трещины, снизу, послышалось ругательство, затем шум – Озерский, видимо, карабкался по внезапно ставшим прочными стенкам.

Наступила тишина. Гул ретрансляторов вернулся к норме. Прожектора освещали поле, посеченное трещиной, которая теперь выглядела как шрам, частично затянутый черным стеклом.

Первым пришел в себя Арчи. Он спустился на поле, осторожно обходя трещину.

– Рей! Ты в порядке? Это было… это было нереально!

Селеста появилась с ним; она медленно опустила камеру. На ее обычно невозмутимом лице читался шок.

Лили вырвалась и побежала в другую сторону – к Озерскому. Тот с трудом вылез из трещины. Его безупречный костюм был в грязи и пыли, волосы растрепаны, на скуле красовалась ссадина. Он дышал тяжело, но не от усталости, а от ярости. Лили помогла ему встать и подойти к сидящему на земле Рею.

– Ты, – прошипел Озерский, и в его голосе кипела такая ненависть, что даже Арчи отступил на шаг. – Ты… бездарный, неуправляемый щенок! Ты чуть не обрушил стадион!

Рей поднял на него глаза. Внутри была пустота. Не было ни победного чувства, ни страха перед угрозами.

– Ты проиграл, – тупо сказал он.

– Что?! – рявкнул Озерский. – Это был несчастный случай, спровоцированный твоей безграмотностью! Ты опасен, Никсон! Опасен для себя и для окружающих!

Он резко повернулся к Лили.

– Стимс! Собирайся. Мы уезжаем. Ты сегодня еще отработаешь свой подход. На другом полигоне.

Лили посмотрела на Рея. В ее глазах была благодарность, страх, растерянность. И что-то еще – холодный, практичный расчет. Озерский был ее послом. Ее шансом. Рей… Рей был… чем? Героем одного дня, который только что навлек на себя гнев влиятельного человека.

– Лили… – начал Рей.

– Я же просила, Рей, – обиженно прошипела она, поджав губы.

Потом, не глядя на него, она развернулась и быстро засеменила за удаляющимся Озерским. Маленькая и жалкая на фоне огромного, изуродованного поля. Арчи и Селеста, извинившись перед Рейнольдсом и подбодрив его победой, последовали за ними.

– Я опубликую эту сенсацию! – перед уходом заявила Селеста. – Ты же не против, Рей?

Рей покачал головой, не в силах ничего сказать. Он смотрел, как они уходят. Боль, которая разлилась в груди, была острой и конкретной. Хуже, чем после унижения от Теи. Та боль была оскорблением гордости. Эта – была предательством.

Рей медленно поднялся на ноги. Плечо горело. Он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя инструментом. Разбитой игрушкой в руках нелепой случайности. Он спас себя и того ублюдка? Случайно. Он «победил»? Нечаянно. А Лили все равно ушла не с ним.

Глава 8. Архонт и архивариус

«Привязка кандидата к Послу перехода, закрепленная в Реестре, является актом принятия полной ответственности за его жизнь, подготовку и честь рода до окончания Смотрин или официальной дисквалификации.»

– Ст. 7. Раздел «Обязанности Посла». Кодекс Смотрин.80 год

Сны, если они у Теи Сол и бывали, никогда не оставляли после себя образов. Оставалось лишь чувство – тяжёлое, липкое, будто она продиралась сквозь чащу из чёрного бархата, а ветви цеплялись за одежду, шепча что-то на давно забытом языке. Шёпот звучал его голосом – басистым, с хрипотцой, словно рык, поднимающийся из тьмы самой глубокой впадины. Она просыпалась всегда мгновенно, с чётким, как удар ножа, осознанием места, долга и острым желанием не возвращаться обратно.

Иногда это происходило прямо в кабинете. Как и сейчас.

Она открыла глаза, и первое, что ударило по ещё не проснувшимся чувствам, был не свет, а запах. Прогорклый, навязчивый запах подвального архива посольства Арлюминера.

Здесь воздух был создан для хранения. Он висел тяжёлой взвесью: едкая нота выхлопного чада от древних бензиновых генераторов, удушливый шлейф перегретого металла и машинного масла от вечно подтекающей техники. В углу, словно белые вороны новой эпохи, стояли новенькие од-ретрансляторы, подключённые к её монитору. Пыль здесь была не исторической патиной, а грязным налётом на всём сущем, смешанным с каплями смазки. От этого коктейля в горле вставал ком, а в висках пульсировала тошнота.

Тея Сол уже семь лет работала среди стеллажей, и размеренный, предсказуемый такт архивного времени её устраивал. В нём было спокойно и… безопасно. Работа была отдушиной и проклятием одновременно.

Здесь, в столице, она тоже её не оставила. Карл, вечно всё предвидящий, выбил ей эту подработку на период Смотрин:

«Чтобы, тёмная материя тебя побери, не маялась от безделья и не считала ворон, пока я тут подыхаю в одиночестве.»

Денег ей и правда не хватало. Командировочные Арлюминера были унизительно малы, а Меркатория – город небоскрёбов, флайеров и цен, от которых сводило скулы. Она могла позволить себе только наземный транспорт, да и то с оглядкой. Поэтому, стиснув зубы, приняла предложение Карла и погрузилась в бумажный – и цифровой – океан.

Архив посольства был скромнее главного, но всё равно внушителен. Здесь, под сенью арлюминерского суверенитета, хранились хрупкие реликвии прошлого: уцелевшие книги и документы информационной эпохи, ещё до Великой Катастрофы. По старым соглашениям Арлюминер, как нейтральный арбитр и хранитель знаний, брал под защиту исторические свидетельства всех великих держав. А ещё – подробнейшие хроники Смотрин за последние сто с лишним лет.

За пару дней она закончила всю основную работу: внесла данные, составила опись, разобрала кипу документов от проценторианских чиновников. И теперь, в тишине, нарушаемой лишь гулом ретрансляторов, да тиканьем настенных часов в стиле ретро, наступило время для главного.

Узнать порядок отказа от кандидата.

Мысль о Рейнольдсе Никсоне вызывала в ней странную смесь раздражения, брезгливости и… смутной, нежеланной доли понимания. Карл, когда она позвонила ему тем вечером, отреагировал со своей обычной усталой мудростью: «Богатые мальчики, лезущие на рожон из чувства долга, которого не чувствуют, – последнее, что нам нужно, – просипел он в трубку, сдавшись в приступе кашля. – Но, альра… по всем данным, пацан силён. Хоть и глуп как пробка. И несчастен».