Намерения чистые, ложь отсутствует. И всё же полностью доверять ему я не спешил. Ильдар Тагирович тоже не лгал, когда говорил о защите мира. Искренность и правота — это разные вещи.
— Я буду ждать, — сказал я.
Соколовский поднялся, хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся и вышел из студии.
* * *
Я успел закрыть студию, и пройти часть пути до дома, как мне позвонил Знаев.
Если ещё и Константин Андреевич окажется связан с Цехом, это будет совсем немыслимо!
— Артём, знаю, что ты загружен, — начал он без приветствия. — Но тут клиент нарисовался, очень настойчивый. Хочет аэрографию на своём внедорожнике. Тема «Бегущий по лезвию». Город будущего, неон, дождь. Ты же любишь сложные эскизы, возьмёшься?
Сначала я даже подумал отказаться, потому что и без аэрографии забот хватало. Но сумма, которую платил заказчик, была довольно неплохой. И покрывала аренду студии ещё на месяц. К тому же у меня всё ещё был кредит, который я брал на лечение отца.
И с этим заработком я смог бы практически полностью закрыть его.
— Я не смогу сделать работу сам, — сказал я. — Времени нет совсем. Но я сделаю эскиз. А наносят пусть Денис и Дима, они уже научились.
— Договорились, — ответил Знаев. — Завтра с утра загляни в автомастерскую.
На следующее утро я завёз Шута в студию, и поехал в автомастерскую к Знаеву. Там в покрасочном боксе уже стоял внедорожник.
Хозяина машины не было, по словам Знаева, тот сказал только: «Хочу, чтобы было как в фильме, остальное на усмотрение художника». Идеальный заказчик.
Я принялся набрасывать эскиз. Что такое «Бегущий по лезвию» прочитал накануне в интернете. Город будущего, неоновые вывески. На капоте разместил крыши небоскрёбов.
Пока я работал, пришли Дима и Денис, и с интересом принялись рассматривать эскиз.
— А неон мы как делать будем? — спросил Дима. — Он же светиться должен.
— Свечение — это всегда контраст, — ответил я. — Само пятно света и тонкая яркая сердцевина. Вокруг него ореол, в цвет. И самое главное рефлексы. Неон не существует сам по себе, он живёт в отражениях.
В татуировке тоже существовал стиль неон. Пока что руки не доходили его изучить, но он был у меня в планах.
Закончил эскиз, и понёс его Знаеву. Тот пообещал согласовать его с заказчиком, и если тот одобрит — передать Диме и Денису на выполнение.
— Слушай, Краснов, — вдруг сказал он. — Ты какой-то дёрганый стал. Проблемы?
— Можно и так сказать, — ответил я.
— Если что — ты помни, ко мне всегда можно обратиться, — заявил Знаев. — Я помогу, хоть и своими методами.
Методы Константина я хорошо помнил. Как он привёл мне Дорохова в багажнике…
— Буду иметь в виду, — усмехнулся я.
Как запасной вариант — почему бы и нет. Но точно не как основной.
* * *
Практика прошла самым обычным образом. А после практики я отправился на тренировку по фехтованию.
Турнир был назначен на воскресенье, следующий день после турнира по татуировке. Насыщенные дни начались.
Первым противником в спарринге стал Андрей, с которым я уже фехтовал. А второй — новенький, из другого клуба.
С Андреем я разобрался быстро. Он привык к моей выжидательной манере, готовился к ней, а я сразу пошёл вперёд. Финт, перевод, укол. Он не успел перестроиться.
Второй противник оказался серьёзнее. Высокий, с длинными руками, он держал дистанцию и работал на контратаках. Первые два укола остались за ним. Я начал предлагать ему ложные атаки, вытягивая контратаку на себя, и бить на опережение в момент, когда его рука только начинала движение. Счёт выровнялся, а потом и склонился в мою сторону.
Второй бой тоже остался за мной.
Роман подошёл, когда я стягивал маску и вытирал пот.
— Отличные результаты, — сказал он. — Сохрани такой настрой до воскресенья.
— Сохраню, — кивнул я.
После тренировки я поехал в студию.
* * *
В студии по записи на три часа пришёл клиент. Мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и глубокими морщинами. Представился он Николаем.
— Я пришёл, потому что про вас говорят, что вы делаете эскизы со смыслом, — прямо сказал он. — А это именно то, что мне нужно.
— Рассказывайте, — кивнул я.
— Я смотритель маяка, — сказал Николай. — Живу там уже восемнадцать лет. Один.
Начало уже интригует. Я знал, что в этом мире сохранилась эта древняя профессия, хоть и претерпела значительные изменения. Но увидеть перед собой настоящего смотрителя…
— Сюда я приехал в отпуск, — продолжил Николай. — Мне временно нашли замену. Но скоро возвращаться. Работа эта не столь романтичная, как пишут в книгах и фильмах. Обслуживать механизмы. Следить за оборудованием. Зимой там снег по пояс, летом одолевают мошки и одиночество. Хотя нет, зимой тоже одолевает одиночество. И за восемнадцать лет ни разу не видел ни одного корабля, который разбился бы о мой берег.
— Разве это не хорошо? — спросил я.
— Хорошо, — согласился Николай. — Только я даже не знаю, нужен ли я там. Может, если бы меня не было, ничего бы не изменилось. Суда сейчас с навигацией, с приборами. Есть маяки, которые давно работают без смотрителей, стоит себе автоматическая лампа и мигает. Но я всё равно чувствую в этом своё призвание. Потому что если хоть один корабль пройдёт мимо и не разобьётся, значит, я не зря там сижу.
Он помолчал.
— Жена умерла семь лет назад, — добавил он. — Дети в городе, зовут к себе. А я не могу. Мне кажется, я уже сам не я без своего маяка. Вот сейчас в городе мне неуютно. Тянет назад.
— И вы хотите татуировку? — спросил я. — Которая бы отражала всё это?
— Всё так, — кивнул Николай. — Только не рисуйте мне маяк. Это выглядело бы… Как издевательство.
Я улыбнулся. Задача становилась интереснее. Человек, который сам является маяком для других, но которому нужен собственный ориентир.
— И ещё, — добавил Николай. — Хочу в олдскуле. Видел у моряков старой закалки такие, жирный контур, простые цвета. Настоящие. Сейчас все делают какие-то тени и дымку, а мне надо, чтобы как якорь на кулаке у боцмана.
Олд скул — это стиль в татуировке, который придумали как раз такие люди, как он. Моряки, смотрители, работяги. Стиль, где нет полутонов, потому что в их жизни их тоже не было.
Я нарисовал ласточку. Не такую, как делал дочери Анны Степановны, а олдскульную ласточку с чёрным контуром и синими крыльями. В клюве она держала маленькую пятиконечную звезду. Под птицей была лента. Всё по канону, три-четыре цвета, никаких градиентов, линии, которые переживут и годы, и волжское солнце.
— Смотрите, — сказал я. — У моряков ласточка была знаком возвращения. Она не уходит далеко от берега, и если её видели над водой, значит, земля рядом. Маяк светит для других, а ласточка летит для вас. Она всегда знает дорогу домой. А звезда в клюве — это ваш огонь.
Николай ткнул пальцем в ленту.
— Здесь хочу слово «Свет», — сказал он. — И делаем.
«Начертание активно».
Олд скул я любил за честность. Здесь негде спрятать дрогнувшую руку, каждая линия у всех на виду. Я вёл контур уверенно, одним движением, как и положено в этом стиле. Сделал цветную заливку, плотную и сочную. Буквы на ленте я набил классическим олдскульным шрифтом.
Намерение Николая читалось хорошо. И татуировку я сделал за три часа.
«Начертание завершено».
«Намерение считано: сохранить внутренний свет и всегда возвращаться к самому себе».
«Оценка: Отлично».
«Контур выдержан в единой толщине, заливка плотная, канон стиля соблюдён безупречно. Присвоено свойство».
