– Нет, Труви, – покачала я головой. – Ехать куда-то – это не вариант. Денег у нас с тобой нет, до Милана далеко, да и там ещё – как повезёт устроиться. А здесь, всё-таки, крыша над головой. Есть, где переночевать. Есть, что поесть. Да и дом нас защитит. А в дороге всякое может случиться.
– Ты права, – согласилась Ветрувия, уныло. – И всё-таки, в Милане интереснее.
– Кто же спорит? Милан – это… – я чуть не сказала «столица моды», но вовремя прикусила язык.
Но мы уже пришли к дому, так что продолжать этот разговор необходимости не было.
Мы собирались залезть в дом через окно, уже привычным путём, но обнаружили, что обвалившаяся крыша портика куда-то пропала. То есть крыльцо было в наличии, столбы-подпорки стояли на месте, а вот крыша исчезла.
Я посмотрела по сторонам, но нигде не увидела даже трухлявых досок. Крыша словно испарилась.
Ветрувия задрожала так, что я велела ей поставить корзину на землю, пока яйца не превратились в омлет досрочно.
– Кто-то здесь был… – зашептала Ветрувия, затравленно оглядываясь.
– Ну, кто бы он ни был, а дело он сделал доброе, богоугодное, – утешила я её, – помог двум слабым женщинам. И я даже догадываюсь, кто.
– Кто? – спросила моя подруга с придыханием.
– Домик, это ведь ты? – позвала я, переходя на русский.
Груша тут же закивала мне, и я приветливо помахала ей рукой в ответ.
– Видишь? Ничего страшного, – сказала я Ветрувии. – Это наш дом. Сам обрушил – сам убрал. Замечательное качество! Заходим.
И я смело поднялась на крыльцо и открыла входную дверь.
За работу мы взялись дружно – Ветрувия взяла на себя кухню, а я занялась жилыми комнатами.
На первом этаже были три комнаты – одна из них кухня, другая – кладовка, где стояли сундуки с сахаром. В третьей комнате, расположенной слева от кладовки, тоже было пыльно, везде валялась старая поломанная мебель, а в оконной раме уцелели стёкла всего в двух сегментах.
На второй этаж вела лестница, и я даже собралась по ней подняться, но посмотрела на состояние трухлявых ступеней – и передумала. Не хватало ещё закончить жизнь в пятнадцатом веке досрочно, свернув себе шею, если лестница рухнет.
Первым делом надо было устроить место для ночлега.
Я вытащила из комнаты всё ломьё, оставив пару стульев, у которых ножки хоть и шатались, но были вполне ещё крепкие. Потом щёткой обмела стены, вымела сор и пыль, потом мы с Ветрувией сбегали к колодцу за водой (решили, что вдвоём ходить безопаснее), и пока она мыла котелки в кухне, я вымыла оставшиеся в окнах стёкла и вымыла пол. Для этого пришлось сделать ещё четыре вылазки к колодцу за водой, и всякий раз мы с Ветрувией наблюдали одну и ту же картину – всё семейство Фиоре мрачно и методично мешало варенье в тазах.
События – событиями, потрясения – потрясениями, а деньги зарабатывать надо.
– Ты говоришь, варенье – это доходное дело? – спросила я у Ветрувии, когда мы в очередной раз прибежали к флигелю – на этот раз, чтобы забрать тощие матрасики и подушки с наших кроватей. – Но мы что-то не процветаем.
– Доходное! – в сердцах отозвалась Ветрувия. – Где-нибудь, но точно не в этой дыре! Кто здесь покупает варенье? Пара-тройка тупоголовых деревенщин. И те берут горшочек с кулачочек. Не знаю, о чём думал твой муж, когда затащил нас сюда.
– Тем более не знаю, – призналась я со вздохом. – А что он был за человек? Мой муж?
– Такой же, как Пинуччо, – Ветрувия сдула со лба выбившуюся прядь, потому что руки были заняты – мы несли постельные принадлежности. – Только поумнее, похитрее. Джианне был тот ещё проныра. И любил красивых девчонок. Так, однажды, тебя и подцепил. Увидел, как ты представляешь в уличной труппе, и уговорил тебя сбежать.
– Ах он, обольститель… - сказала я рассеянно.
– Да уж, обольститель! Наверное, тебе совсем несладко было с теми бродягами, если ты решила сбежать с Джианне.
Я промолчала, потому что совершенно не знала, что там Аполлинария нашла в своём Джианне. Если честно, мне и не надо было об этом знать. Сейчас хватало других проблем и забот, чем обдумывать – что там за человеком был мой покойный супруг… Вернее, не мой. Не мой, конечно, а бедняжки Апо. А вот куда, интересно, девалась эта бедняжка? Если её выбросило в мой мир… Меня словно током ударило от этой мысли. Мама решит, что я спятила. И точно отправит средневековую комедиантку, не умеющую читать, в психбольницу. Кошмар какой… Да как же вернуться обратно?!.
Но об этом можно было подумать, расстилая постели.
Спать на полу было ненамного жёстче, чем на досках кровати, но я всё равно долго лежала без сна, глядя в потолок. Ветрувия давно посапывала на своём матрасике, а я думала, что вторая ночь в этом странном и страшном мире такая же странная и страшная. Прошлой ночью меня хотели задушить, а эту ночь я провожу в заколдованном доме. Заколдованный дом, заколдованный сад… И они понимают русский язык…
Как-то совсем не к месту, я начала шёпотом читать стихи Пушкина. Они были совсем не из школьной программы, но бабушке очень нравилось это стихотворение, и мне тоже нравилось, я даже читала его на конкурсе чтецов.
– Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья,
Ты в день печали был мне дан…
Там было несколько четверостиший. Я прочитала их все – до самого последнего, заключительного, особенного грустного:
– Пускай же ввек сердечных ран
Не растравит воспоминанье.
Прощай, надежда, спи, желанье;
Храни меня, мой талисман.
Я читала, и мне было тоскливо, горько и одиноко, несмотря на то, что Ветрувия была рядом. И дом словно понял мою грусть и затаился, затих. Даже ночная птица за окном перестала щебетать. Через разбитые окна потянуло пронизывающим холодком, я поплотнее завернулась в одеяло и свернулась клубочком, стараясь сохранить тепло.
– Ты что там бормочешь?.. – сонным голосом позвала Ветрувия, переворачиваясь с боку на бок, зевая и тоже натягивая одеяло до ушей.
– Молюсь, – ответила я ей коротко.
– Ага, а я не помолилась. Надо… – только и сказала она, и снова уснула.
Утром я проснулась оттого, что громко чихнула.
Ветрувия вскочила, как встрёпанная, тараща спросонья глаза.
– Доброе утро, – сказала я ей и села на постели, потому что несмотря на то, что уснула я поздно, спать уже не хотелось. Да и постель была не из тех, в которых хочется залёживаться.
Кряхтя и почёсывая онемевшие бока, я поднялась и принялась делать зарядку, как привыкла.
– Ты что делаешь? – тут же изумилась Ветрувия.
– Не обращай внимания, – ответила я ей, – это для того, чтобы кровь быстрее бежала.
– Ты замёрзла, что ли? – она тоже села на постели, позёвывая и закалывая шпильками растрепавшиеся за ночь волосы. – Да, сквозняком тут тянет изо всех щелей. Что там у нас за погода? – она выглянула в окно. – Ну так и есть. Подул северный ветер. Вон, уже тучи нагнал. Дождь будет. Опять у Чески апельсины протухнут. Под дождём-то варенье не сваришь.
– Кто будет готовить завтрак? – перевела я разговор с варенья на хлеб насущный.
– Я, конечно, – буркнула Ветрувия. – Ты даже умудрилась забыть, как разводится огонь. Пока вспомнишь – от голоду можно помереть.
– Тогда ты, – обрадовалась я. – Но я могу помочь. Например, собью яйца для омлета.
– Сначала лепешки надо испечь… – начала Ветрувия и вдруг замолчала на полуслове, с ужасом глядя куда-то в окно.
Рывком обернувшись, я увидела лишь грушу и кусты олеандра. Никаких чудовищ или Чески с тесаком в руках.
– Ты чего? – спросила я подругу.
– Стёкла… – прошептала она, поднимая руку и тыча куда-то дрожащим пальцем.
– Какие стёкла? – я снова посмотрела в окно. – Тебе приснилось что-то плохое?
– Стёкла целые! – взвизгнула Ветрувия.
