Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Почти.

– Ваше сиятельство. – Жихарь осторожно тронул меня за бронированное плечо. – А с этими‑то что делать?

Между усадьбой и машинами выстроилась шеренга пленников. Их было не так уж много – всего человек восемь, а остальные или погибли во время штурма вместе со своим князем, или сейчас лежали в снегу где‑то у вокзала в Гатчине. Наверняка кто‑то успел и удрать, решив не расплачиваться головой за прегрешения хозяев, а эти просто вовремя сообразили, что лучше сложить оружие, чем угодить под пули или полыхающий магией клинок Разлучника.

И все равно у половины на лицах были ссадины и синяки, двое тихо стонали, а один еле стоял – мои бойцы явно не слишком‑то церемонились. А может, и вовсе не пытались разобраться, кто перед ними – враг или тот, кто уже сдался в плен в надежде, что грозный князь Костров сдержит слово и не устроит резню.

Я заметил, что почти все в строю были или совсем ровесниками дяди, или мужиками хорошо за сорок – из тех, чьи лучшие годы уже давно остались позади. Молодых и крепких бойцов старик Зубов забрал с собой на штурм крепости, а охранять родовое гнездо определили седых ветеранов. Отлично вооруженных, наверняка опытных, но все же едва ли способных сражаться с моими людьми на равных.

Среди них выделялся один – крупный, со здоровенными ручищами, на полголовы выше остальных и заметно моложе. Не мой ровесник, конечно, года двадцать два или чуть больше. Несмотря на не самый солидный возраст, здоровяк успел обзавестись татуировкой.

Но совсем не такой, как носил дядя. Здоровенная темно‑синяя змея раскрывала зубастую пасть на щеке, вилась чешуйчатыми кольцами и пряталась в окладистой бороде, а ее хвост спускался через шею и прятался под броней – то ли на плече, то ли где‑то в области ключицы.

Образ лихого вояки дополняли распущенные длинные волосы. С левой стороны русые пряди слиплись от запекшейся крови, и половину лица украшал огромный синяк: похоже, парню изрядно досталось в бою. То ли прикладом, то ли рукоятью меча – если он имел глупость встать у меня на пути.

И если старые гридни опустили глаза и лишь мрачно сопели, ожидая, пока я решу их участь, то этот стоял ровно, расправив широкие плечи. И смотрел прямо и дерзко. Так, будто все еще примеривался, как бы подобраться ко мне поближе и вцепиться в горло.

Видимо, зубами – руки у здоровяка были крепко связаны за спиной.

– Да уж, – вздохнул я. – Действительно – что ж мне с вами делать?

– А чего тут думать, ваше сиятельство? – Гридень с ухмылкой пожал могучими плечами. – В расход – и дело с концом. Сами же сказали: кто будет дергаться – тому не жить.

Теперь я его вспомнил. Не лицо, конечно же – доспехи. Здоровяк был одним из телохранителей Зубова. С него уже успели содрать портупею, латные перчатки и шлем, но я все равно узнал кирасу с огромными нагрудными пластинами из кресбулата и тяжелые стальные наплечники.

Парень и правда не сдался – я просто убрал его с дороги магией, швырнув головой в перила лестницы.

– В расход – это никогда не поздно. – Я заложил руки за спину и неторопливо двинулся вдоль куцего строя. – И раз с первого раза убить не получилось – во второй спешить уже некуда. Как тебя звать, воин?

– В дружине Ошкуем кличут, – отозвался здоровяк. И, широко улыбнувшись, добавил: – А матушка Игорем назвала.

– Игорем, – задумчиво повторил я, разворачиваясь. – Тезка, значит. Отважный ты парень, Ошкуй.

– Уж какой есть. Не тяните, ваше сиятельство. Перун на небе меня уж, небось, заждался.

Горчаков, стоявший от меня справа, тоскливо вздохнул. Почитатели старых богов даже на Пограничье встречались нечасто. Ошкуй был одним из них, и такого парня старик наверняка хотел бы видеть на своей стороне.

– Вы не стали сражаться со мной. – Я обратил взгляд на остальных пленников. – А я обещал пощадить вас – и сдержу слово. Снимите доспехи и возвращайтесь домой, к семьям. А те, кому некуда идти, могут хоть сегодня отправиться в Орешек и поступить на государеву службу. В крепости уже давно не хватает солдат, и его сиятельству полковнику пригодятся люди, которые умеют держать в руках оружие.

Уцелевшие зубовские гридни замерли, будто не поверив собственным ушам. Переглянулись, не говоря ни слова, снова уставились на меня… и вдруг принялись дружно стаскивать с себя броню. Так быстро, словно от этого зависели их жизни. Через несколько мгновений утоптанный снег вокруг был буквально завален наплечниками, шлемами и кольчугами, от которых в сторону Гатчины в спешке шагали семь фигур в пропотевших от боя рубахах. Ушли все.

Кроме Ошкуя‑Игоря. Жихарь, повинуясь моему жесту, разрезал ему путы на запястьях, но парень все так же стоял и, похоже, даже не собирался двигаться с места.

– Иди уже, – усмехнулся я. – Разу уж сегодня старые боги решили сохранить тебе жизнь – не стоит с ними спорить.

– Некуда мне идти, ваше сиятельство. И на государеву службу поступать желания не имею. Если не убьете, – Ошкуй указал взглядом на рукоять Разлучника за моим плечом, – Перуном клянусь – сейчас же к своему князю убегу.

Значит, младший Зубов где‑то недалеко. Может, удрал в Елизаветино или Извару… или прячется совсем близко с парой‑тройкой гридней.

– Ну… Если убежишь – так тому и быть. – Я склонил голову. – Кто‑то же должен рассказать его сиятельству Константину Николаевичу, что сегодня случилось. А ты врать не станешь.

Ошкуй недоверчиво прищурился. Долго смотрел, будто пытаясь взглядом просветить меня насквозь, и только потом, наконец, развернулся. Первые несколько шагов он прошел степенно и размеренно, но после все же ускорился – явно боялся то ли выстрела в спину, то ли что неожиданное и странное благодушие грозного князя Кострова исчезнет так же внезапно, как появилось.

А может, гридень просто спешил поскорее добраться до логова хозяина, чтобы донести печальную весть. Ошкую явно было непросто шагать по сугробам в тяжелой броне, но он упрямо двигался не обратно в сторону Гатчины, а наискосок через поле, загребая снег сапогами.

– Отпустил все‑таки? – тихо усмехнулся Горчаков. – Доброй ты души человек, Игорь Данилович.

– Чего б не отпустить? – Я посмотрел вслед удаляющейся через заснеженное поле фигуре. – Во‑первых, такому человеку голову рубить рука так просто не поднимется.

– У тебя‑то? Вот тут уж, извини, не поверю. – Горчаков поморщился. И, подумав, спросил: – А во‑вторых?

– А во‑вторых, Ольгерд Святославович, нам не помешает знать, где прячется младший Зубов, – улыбнулся я.

И, развернувшись, зашагал к машинам.

А старик остался недоумевать. Ведь он не мог видеть, как где‑то в километре отсюда наперерез Ошкую вдоль кромки леса осторожно крадется четырехлапая черная тень.

Глава 12

– Красота‑то какая, ваше сиятельство… Лепота‑а‑а! – протянул Жихарь, довольно прищуриваясь. – Вот уж не думал, что так будет – а я вроде и привык уже.

Лучи солнца скользили над землей, отражаясь от сугробов, но вместо того, чтобы беспощадно резать по глазам, лишь мягко ласкали кожу. Не теплом, конечно же – на улице было минус десять, не меньше – а скорее его отпечатком. То ли мимолетным воспоминанием о давно ушедшем лете, то ли намеком на весну, которая однажды все же наступит.

И доберется с юга сюда, на Пограничье.

Еще совсем недавно мне было не до мыслей о погоде, но сегодня день выдался не только приятным и светлым, а еще и неожиданно‑спокойным. Никаких хлопот… Ну, то есть, поменьше, чем обычно. Будто все жители Гатчины, наконец, решили плюнуть на смену власти в селе и заняться своими делами.

Хотя до этого или сидели по домам, ожидая невесть чего, или тихонько ковырялись у себя во дворах, а по улицам двигались исключительно короткими перебежками от забора к забору. На поклон к новому хозяину явились только самые ушлые и отважные. Они‑то видимо, и разнесли по Гатчине весть, что князь Костров, обосновавшийся в господской усадьбе, не собирается уходить и понемногу прибирает рукам все ниточки, которые прежде тянулись к пальцам главы рода Зубовых.