Real-Rpg. Айвенго (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

— Твой мир… — начал я. — Ты знаешь, кто такие люди. Откуда?

— Исследователи бывали, — подтвердила она. — Путешественники… Искатели… Странники…

Она явно подбирала слова в языке Системы.

— Они описывали ваши миры. В основном примитивные задворки галактики. Планеты, погрязшие в грязи и суевериях. Глиняные хижины, грязные короли в ржавых доспехах, бронзовые мечи. Ваши люди там поклонялись деревьям и приносили друг друга в жертву, чтобы пошёл дождь. Мы наблюдали. Иногда вмешивались. Чаще — просто проходили мимо. Вы были… неинтересны. Просто ещё одна раса, застрявшая в своём варварском детстве.

Сказано было без высокомерия, но говорила она об этом с пренебрежением. Я невольно усмехнулся. Варварское детство. Что ж, возможно, она была не так уж и неправа.

— А что, если я скажу тебе, что мой мир немного… другой? — спросил я, глядя на её идеальное, холодное лицо.

Она пожала плечами.

— Расскажи. У нас, похоже, есть немного времени, пока ты снова не сможешь бегать и гоняться за беззащитными девушками по лесу, как гарм в период гона.

— Нас, для начала, около восьми миллиардов.

Молдра нахмурилась, пытаясь осознать цифру.

— Это… много, — произнесла она неуверенно. — Очень много…

— Этого достаточно, — я решил не усложнять ей жизнь математикой. — Мы живём не в глиняных хижинах, а в муравейниках из стекла и стали, уходящих в самые облака. Мы не молимся деревьям, мы их вырубаем, чтобы строить ещё больше муравейников. А наши короли… у нас нет королей. Мы убили их всех давным-давно.

Глава 12

Беглецы

Её светлые брови на светло-сером лице поползли вверх.

— И мы не воюем бронзовыми мечами, — продолжил я, входя в раж.

Голос мой стал ниже и твёрже.

— У нас есть оружие, способное превратить город размером с этот лес в горстку радиоактивного стекла за одну секунду. Одно нажатие кнопки. Один человек, сидящий за тысячи километров, может стереть с лица земли миллионы. Мы создали огонь, который горит даже под водой. Мы научили маленьких металлических шершней летать быстрее звука, а металлические палки плеваться раскалённой смертью. Мы…

Я осёкся.

Её руки замерли. Она только что собиралась поправить повязку, но так и застыла, не донеся пальцев до моей ноги. Её серое лицо, казалось, побледнело. В её бездонных глазах впервые за всё время нашего знакомства отразилось нечто иное, кроме холодного расчёта.

Страх.

Она смотрела на меня так, будто я только что признался, что являюсь чумой во плоти. Её губы шевельнулись, произнеся почти беззвучно, одними губами:

— Ты не лжёшь…

Она констатировала это без малейшего осуждения, без тени презрения или злорадства. Голос её был ровен, как гладь замёрзшего озера, — это был тон учёного-естествоиспытателя, с холодным любопытством фиксирующего в лабораторном журнале повадки нового, доселе невиданного насекомого.

— Люди… вы всегда такие?

— Какие «такие»? — просипел я, пытаясь сесть удобнее и не потревожить раненую ногу.

— Такие… Парадоксально сочетающие в себе немотивированную, почти звериную агрессию и удивительную изворотливость ума. Удивительно, как вы, обладая подобным набором качеств, ещё не уничтожили себя полностью.

Она говорила с непоколебимой, граничащей с высокомерием уверенностью, и с тем же самым искренним, исследовательским интересом, который выбил меня из колеи почище, чем копьё выбивает из седла. Она рассуждала о моём виде, как энтомолог рассуждает о повадках особенно злобной и нелогичной саранчи, способной в припадке ярости сожрать саму себя. А я, представитель этой самой саранчи, сидел перед ней с дыркой в ноге и не находил, что ей ответить. Как, чёрт возьми, мы себя не уничтожили? Да кто же его знает. Может быть, просто не успели. А может, нас отвлекали более насущные дела — игрушки в мобильном телефоне.

Я просто пожал плечами.

— Возможно, у нас были дела поважнее, — прохрипел я, пытаясь сохранить остатки достоинства человеческого вида. — Открывали теорию относительности и квантовую физику, строили Великую Китайскую Стену и Пирамиды, осваивали космическое пространство и укрощали энергию атома, знаешь ли… Сочиняли симфонии, писали романы. На самоуничтожение просто не хватало времени.

Она проигнорировала мою едкую иронию с таким ледяным безразличием, будто я прокомментировал погоду. Взгляд её стал жёстче, собраннее, она сделала едва заметный шаг ближе, и я снова почувствовал себя не собеседником, а объектом изучения, потенциальной дичью.

— Сейчас и у нас с тобой есть дело поважнее, рыцарь. Выясним парадоксы твоего вида позднее. Когда я наткнулась на тебя в лесу, я бежала.

— Конечно, бежала, — хмыкнул я, не удержавшись. — Чтобы немотивированно агрессивный человек тебя не догнал. Должен признать, бегаешь ты отменно. Еле успевал, только пятки сверкали.

— Нет, — отрезала она, и в её голосе впервые проскользнула тень нетерпения. — Не от тебя.

И тут она заговорила. Говорила она коротко, отрывисто, будто зачитывала оперативный отчёт с поля боя. И от этого её сухого, безэмоционального, почти механического отчёта по моей спине поползли мурашки, куда более холодные и острые, чем остриё её копья, что несколько минут назад упиралось мне в горло.

— Почти с самого начала, как я оказалась здесь, я наткнулась на охотничью шайку. Это были кинокефалы…

— Кто-кто? — нахмурился я.

Слово было смутно, до оскомины знакомо. Что-то из древних, пыльных, пахнущих тленом книг, из мифов старика Геродота, которые на моей родной Земле давно превратились в сказки для детей и материал для скучнейших диссертаций. Да, я определённо знал его, ибо всегда увлекался историческим чтением. История была моей страстью, моим бегством от серой реальности… и вот, пожалуйста, история сама нагнала меня.

— Псоглавцы, по-вашему, — она говорила так, будто объясняла очевидные, прописные истины умственно отсталому ребёнку. — Голова у них собачья, чаще всего. Всё остальное тело — гуманоидное. Они ходят на двух ногах, пользуются инструментами и оружием, носят одежду и охотятся. Охотятся на всё, что движется. И они очень, очень хорошо берут след.

Я слышал её слова, но разум решительно отказывался во всё это верить. Псоглавцы? Кинокефалы? Это звучало как бред сумасшедшего, как диагноз из учебника по психиатрии для начинающих. Однако передо мной сидела не пациентка дома для скорбных умишком, а тёмная эльфийка из плоти и крови, и говорила она с такой ледяной, непоколебимой, протокольной уверенностью, что мои сомнения таяли, как снег под майским солнцем, оставляя после себя лишь липкий, неприятный осадок страха.

— Три дня назад я была не одна, — продолжала она, и её голос стал ещё тише, ещё глуше, будто она боялась, что деревья могут подслушать. — Нас было трое. Такие же тестовые игроки как и я первого уровня. Мы собрались вместе и решили держаться вместе. Я, гоблин по имени Снут и самка золотой обезьяны Агад.

Она произнесла это так, будто перечисляла состав экспедиции или содержимое аптечки. Гоблин, обезьяна, эльфийка… Было похоже на Ноев ковчег…

— Агад была крупной и невероятно сильной. Она могла голыми руками сломать молодое дерево, просто обхватив ствол и рванув. Кинокефалы убили её. Просто задавили числом. Она ревела и ломала их, как спички, разбрасывала их уродливые тела, но они всё лезли и лезли. Они утыкали её дротиками, а когда она, обессилев, рухнула на землю, добили дубинами. Снута, мелкого и трусливого, они взяли в плен. Живьём. Он визжал так, что, казалось, лопнут перепонки. Они тащили его за ноги, а он цеплялся за корни и вопил. Не знаю, зачем он им понадобился живым. Возможно, им нужен был раб для грязной работы. Или живая консерва на чёрный день.

Она замолчала, переводя дух. А я, против воли, представил себе картину, как громадная, сверкающая на солнце золотом обезьяна отбивается от стаи собакоголовых тварей, и маленький зелёный гоблин визжит от животного, первобытного ужаса. Картина была дикой, нелепой, как горячечный бред пьяного сюрреалиста, но отчего-то по моей спине пробежал холодок, не имеющий никакого отношения к сырости этого оврага.