Купеческая дочь (СИ) - Хайд Адель

— Да-да, я всё сделаю, как вы скажете, — подобострастно сказал Воробьёв.

Елагин нахмурился, строго взглянул на Воробьёва:

— Сами ничего не предпринимайте. Вы уже один раз сделали… у вас было простое задание: вам нужно было жениться, дождаться смерти её отца и передать нам лес. А вы что натворили?

— Простите, простите, Иван Перфильевич, кто ж знал, что она сбежит? — ответил Воробьёв.

— Ну так кровь-то не водица, Владимир Петрович, может, и не сильно отец её учил, а только, видать, проснулась в ней его сноровка, ведь не просто так он с нуля до миллионщика вырос. — Глаза Елагина слегка затуманились, будто он вспоминал что-то.

— В общем, делаете только то, что я вам говорю. Не надо ничего от себя придумывать, — продолжил он. — А Вера Ивановна должна стать в таком состоянии, чтобы ей стало всё равно, кому и что продавать. А я уж со своей стороны, так и быть, подмаслю.

***

Вера

Скандал удалось замять, В какой-то паршивенькой газетёнке, правда, всё-таки напечатали статью о происшествии в центре столицы, но Рощин каким-то образом договорился о том, чтобы выкупить весь тираж, и стоило это не так уж и дорого.

Вера своё спокойствие и репутацию ценила дороже. Но с того дня Вера зареклась без охраны ходить.

Её не отпускало чувство, что Воробьёвым зачем-то это всё было подстроено. Ну как может деловой человек так себя на людях повести?! Вот только зачем это ему, да ещё и при его крупном клиенте?

Но, тем не менее, от Воробьёва всего можно было ожидать. Тем более что дело о похищении человека ещё не было закрыто, что-то там исправники затягивали. Рощин сказал, что дело ушло наверх, потому как им заинтересовалась Тайная канцелярия.

Вера пыталась выяснить у Алексея Потапова, но он пока молчал, сказал лишь одну фразу: что связано это со старообрядческим движением, но делать будут в абсолютной тайне, потому как дело это весьма опасное.

Вера помнила из истории своей страны, да и здесь этого не избежали, как старцы не жалели ни детей, ни женщин, закрывались в своих скитах и сжигали сотнями людей, и она очень хорошо понимала, что, вероятно, и Шувалов, и, наверное, сам император очень хотят избежать повторения этой ситуации.

Но вроде как пока не трогают её, и ладно. А Марфе Рощин пообещал справить документ, сделать ей настоящий, как при утере.

Марфа, правда, из дома выходить отказывалась. Как услышала, что Веру обвинили в её похищении, да про старца стоило только сказать, вдруг завыла тоненько, забилась в угол, а потом выскочила из него, в Веру вцепилась руками, упала на колени, и Вере так страшно стало, как Марфа, пытаясь что-то сказать, мычала, издавая звуки мало похожие на слова, что Вера сама упала на колени, обняла и сквозь слёзы говорила:

— Марфа, Марфушка, не волнуйся, никому тебя не отдам. Мы с тобой вышли из этого ада. Никаким старцем, никаким Воробьёвым нас с тобой не заполучить.

Марфа успокоилась, она вообще быстро отходила. Но из дома выходить отказывалась, и если раньше ещё как-то и с Верой в магазин могла съездить и с Домной Афанасьевной на рынок, то теперь дальше порога не выходила.

«Ничего, — думала Вера, — отойдёт, победим Воробьёвых и отойдёт».

***

Сегодня Вере привезли проект, первый прикидочный чертёж торговых рядов. Архитектором был сын иммигрантов из Кравеца*, обрусевший немец, так его про себя Вера называла, — Эрнест Корнилович Эйцен.

(*Европейская страна, аналог Германии)

Вера поговорила до этого с четырьмя архитекторами, но ни один не показался ей достаточно сумасшедшим, чтобы понять её идею. А этот, как ни странно, понял.

Расчёты по проекту Вера делала сама, а отцовский счетовод ей помогал, грамотный был счетовод, но он больше перепроверял её расчёты, удивлённо на неё поглядывая: видно, не ожидал, что дочка купца, до этого никаким образом не проявлявшая интереса к купеческим делам, вдруг проявит недюжинную смекалку и уровень образования, достаточный для того, чтобы сделать технико-экономическое обоснование.

В понедельник Вера собиралась на встречу к барону Виленскому, пригласили Веру в его кабинет в Кремле.

Вера очень волновалась и уже несколько раз перепроверяла расчёты. Дошло до того, что счетовод отца сказал:

— Всё верно, Вера Ивановна, но забираю я этот расчёт и отдам вам в понедельник с утра. Хватит уже, всё мы с вами проверили миллион раз, я ни разу ещё такого великолепного расчёта не видел. Даже если передаст барон это самому Штиглицу, министру финансов, то помяните моё слово, и Штиглиц такого ещё не видел.

Вера устало улыбнулась. Умом она согласилась со счетоводом, но по эмоциям ей казалось, что это какой-то один из важных экзаменов здесь, который определит всё, что будет дальше.

Глава 31

Якоб Морозов

Ещё сегодня, в это прекрасное субботнее почти зимнее, но всё ещё осеннее утро, потому что земля ранним утром была белая, покрытая первым снегом, а к полудню снег уже растаял, уступив место коричневой земле, Якоб Морозов сомневался, поедет он на обед к Виленским или нет. Но приехавший за ним Андрей Забела не оставил ему выбора.

В результате семья графа Андрея, жена Надежда и дети поехали отдельно, а Забела повёз Морозова.

— Ты, наверное, удивляешься, Яша, зачем я приехал? — по-дружески спросил его Андрей, когда они уже сели в карету. — Не удивляюсь. Ты же знал, что я не поеду. Вот и приехал. — Да, — расплылся в улыбке Андрей Забела, — но я же не мог отказать себе в удовольствии устроить самому себе и друзьям прекрасный вечер. Мы все там должны собраться.

После чего добавил:

— Признаться, Якоб Александрович, я и сам побаиваюсь её увидеть. Хотя мы-то уж встречались гораздо чаще, чем вы. Год назад мы с Надей и детьми ездили в Никольское… — вдруг Андрей непривычно серьёзно посмотрел на Якоба. — Ты, наверное, хочешь знать, как она выглядит?

Морозов промолчал, зная, что Забела не остановится.

— Она стала толстой, лицо её покрылось морщинами, а в волосах седина.

Глаза Морозова округлились: — Это вы сейчас про кого, Андрей Васильевич?

— Как про кого? Про экономку баронессы Виленской-Лопатиной, Пелагею, — в голосе Забелы звучала лёгкая язвительность. — Шуточки ваши, Андрей Васильевич, не куртуазные. За такие шуточки можно и за борт улететь, — неожиданно вспомнил своё недавнее морское прошлое граф Морозов. — За борт или не за борт, Якоб Александрович, но ты бы расслабился. Я же тебя не в суд везу, а в гости на ужин. Ты же и детей их не видел.

Морозов знал, что Ирэн, его ангел, женщина, которую он боготворил когда-то давно, и которая выбрала не его, выйдя замуж за барона Виленского, уже родила двоих.

Забела продолжал: — У Виленских сейчас четверо. Сынок их старший в лицей поступил и с этого года начал учиться вместе с сыном императора. Тоже, наверное, подружатся, как и отцы. — Да, — согласился Якоб, только бы больше не говорить об Ирэн, — у будущего императора тоже должны быть друзья.

Доехали быстро. Или это Морозову так показалось? Почему время всегда бежит быстрее тогда, когда не особо этого хочется?

Столичный особняк Виленских был небольшим. Насколько Морозов понял, купили его не так давно, как будто предполагали, что всё-таки не дадут долго сидеть Сергею Виленскому в захолустье, вытащит его всё-таки император на свет божий.

Когда вошли в дверь особняка, Морозов вдруг вспомнил, как он когда-то приехал в Никольское: старый дом, требующий ремонта, и выскочившая ему навстречу женщина с пустой бутылкой из-под «Хлебного вина» в сорок градусов, в заляпанном пятнами халате, выглядящая как неаккуратная служанка. И первая его мысль тогда была, что баронесса Виленская пропащая женщина.

А это Ирэн просто работала в своей лаборатории и что-то там делала, для чего ей требовалось «Хлебное вино». И как потом, когда у Лопатиных появились деньги, он приезжал в их дом, и он напоминал ему дом его родителей, где всегда было тепло и уютно, и вкусно пахло пирогами, и откуда не хотелось уезжать, так было хорошо.