Пламенев. Книга XII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Я пошел ему навстречу. Он, похоже, принял это за подарок. Пасть распахнулась во всю ширь, шуга хлынула в нее, и челюсти пошли на меня быстрее всего, что он показывал в этой каше до сих пор.

Я увидел эти клыки в упор. Каждый с мой локоть, желтоватый у корня, голубой от стихии по острию. Все во мне, все прожитые годы, весь опыт, вся кровь резко заорали: НАЗАД! Отпрянуть, выиграть еще круг, еще минуту жизни.

Но это и означало смерть. Так что я бросился вперед и вниз, прямо под смыкающиеся челюсти. И почти ушел. Но нижний клык все-таки достал меня и вошел слева в мышцу между шеей и плечом, в ту, что держит на себе всю руку. И туша уже начала вздергивать голову, чтобы стряхнуть меня в пасть.

Но времени обращать внимание на боль не было.

Расчет уложился в единый удар сердца: клык держит мышцу, мышца держит меня — значит, мышца пойдет в расход. Я собрал крохотный взрыв прямо внутри собственного плеча и выпустил его.

Тело изнутри ударило белым. Мышца лопнула, клык прошел сквозь разорванное, и я выскользнул из-под челюстей, уже почти вслепую от боли. Левая рука повисла. Зато я был жив и висел в воде вплотную к его шее, куда сама пасть дотягивалась уже с трудом.

Рука не поднималась. Совсем. Так что я поднял ее Духом. Взял собственное предплечье телекинезом, как чужую вещь, довел до горла и вжал пальцы в шкуру, а второй рукой обхватил с другой стороны. Этого должно было хватить.

Глава 12

Под слоем меха и кожи ходила упругая ребристая труба. Дыхательное горло. Оно было толще моей ноги, оно билось и дергалось, и я сжал его обеими руками, всем каркасом Столпа, всем, что оставалось в резерве.

Волк взбесился.

Он замотал головой, всей громадной шеей, и меня замотало на ней так, что хруст послышался уже в моей собственной шее. Задняя лапа дотянулась и заскребла по по ногам, по пояснице, вспарывая поддоспешник и то, что под ним.

Но толкаться в воде ему было не от чего. Удары выходили смазанные, вполсилы, скребущие. Наверху любой из них перерубил бы меня пополам. Здесь они всего лишь резали меня.

А я сжимал.

Труба под пальцами сплющилась, захрустела рубцами и, наконец, подалась. Я довернул хват, рванул на разрыв, в противоход, правой к себе и левой от себя, и дыхательное горло лопнуло надвое у меня в руках. В ладони под шкурой толкнуло чужим воздухом — горячим, живым.

Дальше держаться стало нечем и незачем.

Меня сорвало с его шеи очередным рывком, и я повис в шуге, полуслепой от боли, с левой рукой-плетью. Столп внутри отзывался уже с самого донышка. Но это было не важно. Оставалось смотреть.

Шея под челюстью начала раздуваться. За десяток ударов сердца она стала толще едва ли не вдвое, тугая, налитая, и опухоль поползла дальше, на морду и на грудь, подушками поднимая шкуру. Из пасти и из ноздрей пошли крупные, розовые пузыри, потом густо-красные. Они вырывались гроздьями при каждой судороге и уходили вверх, к разлому.

Глаза налились кровью и выперли из орбит. Он еще бился, лапы еще гребли, но каждый гребок выходил слабее прежнего, и скоро вся гора мышц и стихии просто обмякла, повисла в воде и начала заваливаться набок.

Свет его Духа менялся вместе с телом. Огромное холодное зарево, которое я почуял с тайги через всю даль, тускнело. Я висел напротив и смотрел, как умирает высший Зверь.

Порог Демона. Сила, для которой на Стене придумана отдельная, черная тревога, при которой прощаются с жизнью заранее. И вся эта сила умирала сейчас от разорванного горла точно так же, как умер бы от того же самого обычный дворовый пес.

Чем же тогда была эта сила, если ее можно так просто уничтожить? Что же, ответ пусть ищут книжники. А у меня уже кончался воздух.

Убедившись, что волк больше не двигается, я развернулся в шуге и пошел вверх, к серому пятну разлома, а тварь подо мной медленно уходила в темноту, на дно.

Взрывы выходили уже совсем слабые, каждый третий гас, едва родившись, и последние метры я просто греб одной рукой и двумя ногами сквозь шугу, успевшую схватиться у поверхности в плотную корку. Голова пробила ее с хрустом. Воздух ворвался в грудь такой ледяной, что после первого вдоха я скорее выкашлял, чем выдохнул.

Разлом вокруг ходил ходуном. Я выцепил взглядом ближнюю широкую льдину с пологим краем и выволок себя на нее по локоть, потом по грудь, по пояс, сдирая с кромки пласты намерзшей каши. Ноги вытащил уже почти чужими.

Развалился на спине.

Поле нашего боя лежало вокруг, докуда хватало глаз, хотя сам бой и происходил под водой. Разлом дымился паром на сотни шагов, глыбы в нем еще толкались, скрипели и оседали.

Я лежал, дышал рвано, мелко и слушал собственное сердце. Оно билось часто и тонко. Столп внутри отзывался пустотой: где раньше стояло море Духа, теперь плескалось на самом дне.

Подо мной тем временем расползалось тепло.

Единственное тепло на всей этой льдине, и было оно моей кровью. Она выходила из спины, ног и разорванного плеча, копилась под лопатками лужей и дымилась на морозе. Печати Духа, которые я ставил под водой, держались через одну: на них попросту перестало хватать концентрации.

Прижечь. Теперь ведь можно было их прижечь.

Мысль пришла с позорным опозданием, я ведь уже минуту как вылез из воды. Вызвал пламя — оно родилось сразу, родное, такое долгожданное, и я повел его по ранам. Затрещало, запахло паленым мясом.

Но помогло лишь наполовину.

Мелкие порезы действительно схватились коркой и замолчали. Но глубокие продолжали жить своей жизнью. Над ними стоял пар, розовый от кровяной взвеси, и его тут же рвало ветром.

Плечо, разорванное клыком и добитое моим же взрывом, пламя и вовсе отказывалось брать. Борозды на пояснице и ногах, оставленные задними лапами, когда закрывать спину было уже нечем, вели себя немногим лучше: сверху корка, а в глубине остались толчки крови.

Но в конце концов огонь осел. И пришел холод.

Мокрый поддоспешник на морозе градусов под сорок быстро схватился коробом прямо на теле. Волосы смерзлись в ледяную шапку. Сапоги, полные воды, замерзли изнутри, и пальцы ног я уже скорее помнил, чем чувствовал. Ветер с моря шел сплошной, без порывов, и каждую минуту выжимал из меня столько тепла, сколько тело успевало родить за три.

Тело Практика держало многое. Но лишь когда во мне теплился Дух и тепло было из чего гнать. Теперь гнать было почти неоткуда. Дрожь началась крупная, волнами, и я знал, чем такая дрожь кончается: сначала она уйдет, потом захочется спать…

Помощи ждать неоткуда.

До Стены десятки километров. Вирр при всем желании появится нескоро. А в Улье обо мне есть строка в журнале дежурного: выход за Стену в свободные часы, время такое-то, и подпись. Я вдруг очень ясно представил себе эту строку.

Если я останусь на льдине, она так и будет последним, что я вспомню. Умер не от когтей и клыков Зверя, а банально замерзнув. Отчасти, суровая реальность севера, но это так отчаянно обидно!

Нужно было что-то сделать. И для начала нужно подумать.

Тепла нет, Духа нет, идти в мокром против ветра десятки километров я не мог — это был идиотизм. Пламя? Пламя ест Дух, а Дух вычерпан до дна. Костер? Из чего, изо льда? Я попробовал сесть — получилось с третьего раза, но толку от сидения вышло чуть: ветер стал доставать еще и грудь.

Что у меня вообще было? Я перебрал все, что имел, медленно, по пальцам, потому что мысли уже начинали вязнуть.

Есть руки и ноги. Вернее, рука. Есть секира подо льдом. Есть броня и мертвая тварь на дне. И в голове у мертвой твари есть Камень. Высший Камень, полный Духа невероятной мощи.

Я лежал и пару ударов сердца просто смотрел в серое небо.

Туда. Обратно в воду, из которой я выполз на зубах. Вниз, на дно, к трупу, в темноту, на остатках дыхания и без остатка сил. Тело на одну эту мысль ответило тошнотой. Но, как бы странно это ни было, в воде мне должно было стать потеплее. И в любом случае я бы не пережил бездействия.