Пламенев. Книга XII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Коротко и грязно выругался вслух. Голос сел до хрипа. Потом перекатился к краю льдины, продышался, как перед тем, первым нырком, и ушел вниз головой.

Вода второй раз действительно показалась почти теплой. Дурной знак, на самом деле, но я отогнал посторонние мысли и потянулся Духом ко льду неподалеку, где под нижней кромкой торчала моя секира.

Она вышла изо льда со скрежетом. Я подтянул ее телекинезом, перехватил рукоять правой, и секира повезла меня на дно.

Железо тянуло вниз охотно, так что мне оставалось лишь править. Свет разлома над головой съежился в мутное пятно, пятно — в точку.

Дальше пошла полная чернота, какой под открытым небом в природе попросту нет. В черноте остатком своего Духа светился волк. И в его голове горел Камень. Даже сквозь череп свет его стоял ясный, густой, цвета темного меда. Я правил на этот свет.

Дно встретило илом и камнями.

Метров пятьдесят глубины, прикинул я по давлению в ушах. Туша лежала на боку, огромная и смирная. Пасть приоткрыта. Выпученные глаза смотрели сквозь меня.

Череп у высшего Зверя был толще крепостной кладки. Рубить его секирой на дне моря, без размаха, без опоры, на последнем дыхании, я мог бы до собственной смерти. Но ворота внутрь имелись, и я их уже видел: глазницы.

Я уперся коленями в скулу, примерился и вбил кулак в выпученный глаз. Тот подался внутрь. Я протолкнул руку следом, по запястье, по локоть, в тесную, горячую глубину, стараясь думать о ней как о печной трубе, которую чистят вслепую.

Пальцы уперлись в кость. Задняя стенка глазницы, тонкая по сравнению со сводом черепа, но для руки все равно глухая. На нее у меня был припасен последний взрыв.

Я слепил его на кулаке, крохотный, тусклый, и выпустил в упор. Через руку тряхнуло. Стенка треснула и провалилась вовнутрь. Дальше рука не доставала, и я достал Духом.

Телекинез обхватил Камень там, в середине мозга, качнул, оторвал от того, что его держало, и повел к моей ладони. Я сжал на нем пальцы и, придерживая Духом, потянул наружу.

Вскоре на моей ладони оказался Камень высшего Зверя. С мою голову размером, темно-медовый, немного ребристый, с тремя острыми гранями.

Дух в нем ходил медленными тягучими волнами, но просто держать его в ладони было как стоять у закрытой печи: жар чуешь, а взять его так, через стенку, не можешь. Плотность его была не по моим зубам.

Глотать? Дробить эту глыбу и глотать по куску, как я глотал Камни средних? На такую работу ушел бы час, а часа у меня в запасе не было. Да и сил, чтобы всплывать с ним вместе, уже тоже не было.

Зато у меня была память о лисе.

Старом мильском лисе и старом мильском трюке, которым я тогда прятал добычу от Топтыгиных. Камень, спрятанный в собственную рану. По идее, при прямом контакте с кровью поглощение должно пойти, хотя и не так быстро, как при проглатывании.

Я примерился острой гранью к разорванному плечу, к яме, которую оставили клык и мой собственный взрыв, стиснул зубы и вдавил.

Боль была ослепительной. Я, кажется, даже заорал, судя по пузырькам воздуха. Но потом сквозь боль пошло тепло. Дух высшего Камня потек в рану сам, без моего участия. Плотный и тяжелый, он расходился от плеча по всему телу, и пустой Столп начал глухо и жадно отзываться, впервые за все это время.

Я прижал Камень в ране правой рукой и пустил получаемый Дух на то, чтобы выбраться на поверхность, бросив пока секиру на дне. Подъем запомнил кусками, то и дело отключаясь от боли. Но Дух высшего Зверя будил меня и давал новые силы, так что я не захлебнулся.

Однако легкие к концу уже откровенно жгло. В глазах поплыли рыжие пятна, на середине подъема начавшие сливаться в сплошную пелену. Я шел через нее наугад, по памяти тела, вверх и только вверх, и считал взрывы под ступнями, чтобы держаться в сознании хоть чем-то.

Свет разлома вырос из точки в пятно, из пятна в серую прорубь, и я вломился в шугу уже на чистом упрямстве, выдохнув остаток воздуха где-то за метр до поверхности.

На льдину выполз со второй попытки. Первая сорвалась вместе с пластом снега под ладонью.

Лежать. Дышать. В глазах плыло уже все небо целиком, кровь снова стучала в разорванном плече. Но теперь у меня был Камень.

Жидкий для меня нынешнего Дух средних Камней приходилось загонять в Столп, и почти весь их объем сгорал при этом, оставляя мне крохи. Именно поэтому средний Камень давал мне лишь около полупроцента от прогресса до четвертой Чары.

Этот Дух шел в Столп сам и ложился там плотно. Быстро стало понятно, что от него смогу взять больше половины. А больше половины такого Камня означало дорогу до четвертой Чары целиком, и еще с запасом.

Но сначала, впрочем, я потратился на другое.

Часть чужого Духа перехватил и развел по телу: залатал сосуды в глубине борозд уже намертво, согрел нутро, подлил сил столько, чтобы дрожь отпустила и руки начали слушаться. Сердце вернулось с частого тонкого боя к обычному ритму.

На большее тратить это богатство было жалко до злости. Я прислушался к телу. Смерть от кровопотери и холода мне больше не грозила, остальное вытерплю.

Улегся поудобнее, обнял вросший в плечо Камень здоровой рукой и закрыл глаза. Весь остальной Дух, всю эту медовую реку я развернул внутрь, к Столпу, на прорыв.

Дух Камня входил через плечо сплошным током, и Столп, еще недавно пустой до звона, наполнялся на глазах. Стенки его гудели от напора. Я направлял поток вдоль оси, виток за витком, уплотнял, укладывал, и очень скоро в полный рост встал вопрос: куда открывать дверь.

Чар на Столпе ждало своей очереди еще четыре. Я перебрал их коротко и решил почти сразу, потому что ответ, кажется, созрел во мне раньше самого вопроса.

Уста. Чара в горле. Отчасти это было даже символично, если вспомнить, как я только что убил волка. Но конечно, в первую очередь я выбрал ее не поэтому.

У каждой Чары было свое особое свойство: Чело подняло мое восприятие Духа, Живот дал контроль над энергией, Ярло — силу тела. А Уста ускоряли само поглощение энергии.

Более того, Практик с открытыми Устами мог вдыхать Дух осознанно, еще больше ускоряя его приток. Симонов когда-то рассказывал, что при правильном использовании Уст, можно было, образно выражаясь, даже дышать под водой.

После сегодняшнего боя я решил, что эта Чара подходит больше прочих. Так что повел реку к горлу.

Дух уперся во врата, и началась работа, знакомая по трем прежним дверям и все равно каждый раз новая. Давление росло медленно, накатами.

Первый накат врата выдержали, дрогнув самую малость. Я добрал плотности, дожал, пустил следом второй, третий, и где-то в глубине меня, глубже костей, отозвалось долгим нутряным стоном.

Тело держало, но Камень еще не был исчерпан. Я давил, отпускал, давил снова — в такт.

На каком-то из накатов почувствовал Вирра. Знакомое тепло вошло в край восприятия еще издалека и стало расти. Он шел по воздуху быстро и низко, и я даже сквозь работу успел отметить, что летит точно на меня. Нашел.

Он опустился на мою льдину мягко, почти без толчка. Лег рядом, у самого моего бока, и я почувствовал сквозь мокрый поддоспешник его тепло. Связь тронула меня осторожно, самым краем.

Получилось. У него все получилось. Старший пришел к посту, взял мясо Смалова и погиб от залпов пушек. Агата не пострадала. Все остались целы. Конечно, стоило еще разобраться, насколько человеческая реальность отличалась от того, что понимал о ситуации Вирр, но основная часть была сделала, а остальное сейчас уже не важно.

Я собрал остаток внимания, свободный от вала, и сказал вслух, потому что на образы сил уже жалел:

— Молодец, брат. Оба вы молодцы.

Голос вышел шепотом сквозь спекшееся горло. Вирр услышал. Он выдохнул длинно и шумно, положил голову на лапы и остался лежать, грея мне бок. Караулить.

А я вернулся к вратам. Вал за валом, накат за накатом. Река давила, врата стонали, и на каком-то ударе — счет им я давно потерял — дверь поддалась. Сначала на волос, потом сразу вся.