Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Я сам настоял, чтобы убрать из конструкции все лишние провода и схемы – и замыкать силовые цепи через магический контур, попутно дозируя энергию. Конечно, это потребует куда большего контроля и умения обращаться с чарами, но уж точно лучше, чем рисковать связью с волотом и нащупывать под броней какие‑то рычажки или крутилки. Хватит с меня и картечницы.

Получилось. Пушка на руке коротко взвыла, набирая мощность, и плюнула огнем. Отдачи я почти не почувствовал – игрушка Древних работала куда мягче, чем творения местных оружейников. Но выпуская второй заряд плазмы, я вдруг поймал себя на мысли, что именно жесткости мне и не хватает.

В простом железе была какая‑то… честность. Каждое движение затвора толкало локоть назад – наверное, поэтому и ощущалось почти живым. Прежний я, привыкший к совершенству винтовок и повторителей с кучей электронных систем, посмеялся бы над подобными мыслями, однако нынешний уже успел привыкнуть к незамысловатым местным железкам.

Отдача напоминала – там, под сталью и кресбулатовыми пластинами толщиной в полпальца, скрывается самое обычное человеческое тело. Пусть и наделенное могуществом Одаренного, но все равно хрупкое и уязвимое. Не самый совершенный боевой инструмент, который, тем не менее, куда разумнее беречь, чем подставлять под удар.

– Работает! – Катя радостно заулыбалась. – Давай еще. Стреляй!

Первые два или три заряда умчались куда‑то в лес, срезая ветки, но потом я приноровился, и следующий угодил прямо в сосну на краю полянки, оставив на стволе дымящийся круг размером с кулак. Еще один сгусток плазмы без труда прожег дерево насквозь, а последний я всадил чуть выше, и во все стороны полетели горящие ошметки с кусками коры.

– Хватит, пожалуй. – Я осторожно покосился на пушку, от которой уже вовсю шел пар. – Ее хватает от силы на десяток выстрелов. Или два‑три мощных – потом надо ждать, пока остынет.

– Неплохо, – отозвалась Катя. – А мана? Хватает, или жив‑камень садится?

Я молча покрутился на месте. Святогор двигался легко и послушно, будто кристалл в груди под броней не потерял и десятой части заряда. То ли чары Вознесенского усовершенствовали работу умельцев прошлого, то ли магия все это время цеплялась к фону Тайги, и мана восполнялась чуть не быстрее, чем я успевал ее расходовать.

– Ага… Ясно. – Катя, похоже, поняла все и без объяснений. – Тогда мне только одно непонятно – откуда ты знал, что получится? Дмитрий Иванович говорил…

– Откуда знал? Вы уж извините, сударыня, – Я поднял огромную ручищу и картинно сдул дымок, струившийся из ствола плазменной пушки, – но его сиятельство профессор теоретик, а мы с тобой – практики.

Иного объяснения… да, в общем‑то никакого объяснения у меня не было. С первого же полноценного запуска я воспринимал Святогора не как технологичный и могучий доспех, а как собственное тело – просто выросшее в несколько раз. Конечности из стали и кресбулата стали продолжением моих собственных, скрытых под броней, и точно так же чары волота продолжали и магию. Когда волот оживал, Основа вплеталась в его контуры, и тогда…

Тогда я уже не нуждался ни в каких кнопках или рычажках.

– Мы с тобой… А мне так и не дал попробовать! – обиженно проговорила Катя. И погрозила пальцем. – Ну и ладно. Вот починю еще одного волота – будешь знать!

– Еще одного?

– А что? – Катя пожала плечами. – У Горчакова же есть. Можно и его восстановить, если основные узлы целые.

Я поморщился – слишком уж безрадостной оказалась картина, тут же возникшая перед глазами. Старый покосившийся сарай, паутина, брезент, какие‑то доски, темный угол – и огромный ржавый остов, почти утративший сходство с грозной боевой машиной, которой он был когда‑то. Даже если магия Руевита просто спала, а не исчезла навсегда, растворившись в эфире, его тело нуждалось уже даже не в ремонте – скорее в полной замене.

Но Катю это, похоже, не смущало.

– Броню подлатать несложно – это просто железки… А у меня как раз брат кузнец, – задумчиво продолжила Катя. – Большой жив‑камень есть.

– Пока – есть.

Когда сзади раздался вдруг раздался голос, даже я дернулся. И тут же развернулся на месте, едва не зацепив сестру доспехом волота. А сама она и вовсе подпрыгнула от неожиданности и едва слышно ойкнула, прячась за мной.

Дядя стоял у сарая, привалившись плечом к стене. И, похоже, стоял так уже давно – минут пять не меньше. При желании он умел почти неслышно ступать даже по свежевыпавшему снегу, а мы с Катей увлеклись так, что прозевали бы и мамонта, будь у него желания подойти без злого умысла.

Так я что дядя наверняка слышал всю нашу беседу с самого начала. И поэтому сейчас лицо у него было… Да, в общем, примерно такое же, как и всякий раз, когда он имел возможность застать нас во время возни со Святогором или еще какими‑нибудь железяками в кузне.

Обычное дядино лицо.

– Что ж, – вздохнул я. И повернулся обратно к сестре. – Душа моя, ты не могла бы…

– Ага. Уже иду. Мне как раз тут надо к Боровику… За инструментом.

Катя кивнула и тут же захрустела по снегу в сторону крепости. Она, к счастью, уже давно научилась безошибочно определять, когда добродушный и веселый старший брат, с которым можно хоть до самого утра торчать в кузне, напару бегая от горна к наковальне, превращается в главу рода.

– Да уж… А я как раз хотел поинтересоваться, – тихо проговорил дядя, когда Катя удалилась, – когда ты собираешься сдать жив‑камень в Таежный приказ.

– Этот? – Я неуклюже ткнул себя в металлическую грудь. – Скоро… наверное. В обозримом будущем.

Этот разговор случился уже не в первый раз. И, скорее всего, не в последний, ведь я пока не спешил лишать себя драгоценной игрушки. А дядя, как обычно, осторожничал. И – чего уж там – имел на это куда больше оснований, чем мне бы хотелось.

– Государь сейчас в Орешке, и перед ним выслуживаются все, от Орлова до последнего дворника. Шило в мешке не утаишь. – Дядя поднял руку с вытянутым пальцем, будто пытаясь проткнуть им кирасу Святогора и добраться до драгоценного кристалла. – А ты не очень‑то и пытаешься. Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем нами заинтересуется столичная канцелярия?

– Пускай интересуется. – Я неторопливо зашагал к дяде, гудя движителями. – У меня есть ходатайство Воскресенского. А он не последний человек в московской Академии. Наука…

– Наука? – фыркнул дядя. – Она мало кого интересует, когда речь идет о камнях такого размера и силы. Ты нарушаешь закон, а государь не станет смотреть сквозь пальцы. Александра Зубова отправили в ссылку за куда меньшие грехи перед короной.

– Действительно, за сущие пустяки. – Я поморщился, вспоминая, в какой фарс тогда превратили судебный процесс. – И то, что он напал на наш дом, здесь совершенно не при чем.

– Однако ты должен понимать, каковы были истинные причины. Зубовы – древний и могущественный род. И едва ли кого‑то в Москве беспокоило, что они не против слегка расширить свои владения. – Дядя мрачно усмехнулся. – Но когда старик и его сыновья решили пронести кое‑что мимо казны… Думаешь, нам простят подобное потому, что ты теперь герой?

– Герой? – Я приподнял бровь. – И кто тебе это сказал?

– В газетах пишут. – Дядя залез рукой за ворот бушлата и с ухмылкой протянул мне сложенный вчетверо лист. – Вот. Ознакомься, так сказать.

Огромные пальцы волота не слишком‑то годились для возни с бумагой, но, к счастью, перелистывать и разворачивать ничего не пришлось. Заголовок я прочитать не смог, однако фотография на титульной странице с гербом говорила сама за себя.

Неплохо, кстати, получилось. Рыжеволосая заноза из столичного телеграфного агентства успела изрядно меня утомить, однако дело свое, похоже, знала: на снимке мое лицо с прилипшими ко лбу мокрыми волосами выглядело до невозможности уставшим, зато буквально воплощало собой какую‑то нездешнюю мужественность.

Крупный план. Брови сурово сдвинуты, взгляд устремлен вдаль… Хоть сейчас на плакат – вроде тех, что вешают у кинотеатров в день большой премьеры.