Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Залп. Солдаты почетного караула направили штуцера в небо, и двенадцать стволов ударили разом. Громко, хлестко, будто бы в один голос. Дым поднялся столбами, и запах пороха тут же перебил все – землю, хвою и венки. Защелкали затворы, и на снег полетели горячие гильзы.

Второй залп, третий. И тишина – звенящая, с привкусом металла. Я попытался мысленно отсчитать положенную для молчания минуту, и не успел – император заговорил чуть раньше. Но вряд ли оттого, что спешил – просто не видел особого смысла соблюдать церемониал неукоснительно.

И правда – зачем? Мертвым все равно нет дела до почестей, а живые наверняка уже успели замерзнуть, стоя неподвижно.

– Но Буровин был не единственным, кто отдал жизнь за город. Мы также должны почтить и простых бойцов, и тех, кто не носил погоны. – Император развернул гербовый лист и начал читать имена. С паузой, ровным голосом. – Гладышев Семен Юрьевич, рядовой…

Цифры я уже и так знал: двадцать пять убитых, двенадцать тяжелораненых. Для боя с толпой мертвецов в четыре с лишним тысячи голов – не так уж и плохо. Упыри страшны в ближнем бою, но уворачиваться от пуль, к счастью, пока еще не научились.

Больше всех досталось солдатам, а новгородцы потеряли всего пятерых, из которых один просто зачем‑то встал у казенной части орудия в момент выстрела – дурацкая смерть.

Горчаков с Друцким и вовсе обошлись без потерь, да и нашим, можно сказать, повезло: Гусю полудохлый волк разодрал ногу от колена до лодыжки, а Василий в свалке получил по затылку прикладом от своих же. Не самая плохая математика – особенно если учесть, чем все могло закончиться, вздумай мамонт повернуть к мосту, а не к крепости.

– Вечная память героям. – Император сложил список. Осторожно, будто тот мог еще понадобиться. – А городу – вечная слава.

Когда земля глухо стукнула о крышку гроба, толпа тут же начала расходиться. Первым удалился сам государь, за ним тут же потянулись князья и столичные генералы, а потом и публика попроще. Местные офицеры явно намеревались поскорее вернуться к своим делам.

Впрочем, уходили не все. Кто‑то задержался у могилы – по делу или просто потому, что считал нужным постоять еще немного. И кладбище понемногу превращалось в нечто среднее между приемом и поминками: люди сбивались в кучки, разговаривали, кивали друг другу. Голоса звучали приглушенно, как и подобает – однако скорбь уже успела уступить место светской суете, разве что чуть менее нарядной, чем обычно.

Ко мне тоже подходили. Не с дочерьми на выданье, слава Матери – это было бы слишком даже для самых честолюбивых отцов семейств – но с «позвольте выразить» и прочими учтивостями, от которых понемногу сводило скулы. Едва знакомый барон с багровым носом жал руку так, будто мы с ним были добрыми друзьями с самого моего детства. Пожилой полковник из свиты императора бормотал комплименты с видом человека, который привык бормотать их по десятку в час. Какой‑то чин из урядников потоптался рядом, но подойти так и не решился – и на том спасибо.

А с барышнями неплохо управился Сокол. И делал это с такой обходительностью, что они расплывались в благодарных улыбках – и только потом, шагов через двадцать, начинали смутно подозревать, что разговор так и не состоялся.

Орлов на прощание кивнул мне через головы – коротко, по‑деловому, без единого лишнего слова. Я кивнул в ответ: весь разговор уместился в два движения и занял от силы секунду. Идеальная беседа – особенно по сравнению с до сих пор бродящими вокруг баронами, купцами и еще Матерь знает кем. Они никак не желали окончательно расходиться и мельтешили так, что я не сразу разглядел за их спинами неподвижную фигуру.

Урусов стоял чуть поодаль. С саблей на боку, в парадной форме с портупеей и блестящими позолотой пуговицами. И с таким выражением лица, будто никак не мог решить, что ему делать – то ли отправиться восвояси, то ли все же подойти и поздороваться.

– И чего это он глазеет? – Сокол прищурился, разглядывая застывшую фигуру капитана. – Видать, надо чего‑то…

– Почему бы и нет? – Я пожал плечами. – Уж точно не хуже, чем барышни и их папаши.

Я приблизился к Урусову сам, и только сейчас сообразил, что именно изменилось: на его плечах красовались три большие полковничьи звезды вместо маленьких капитанских – новые, с фабричным блеском. И орден на груди – белый с алым крест с серебряной каймой. Я не слишком хорошо разбирался в наградах, но эта определенно выглядела солидно.

Пожалуй, даже слишком для того, кто позволил невесть откуда взявшемуся юнцу командовать обороной крепости, а сам молча взялся за картечницу. Видимо, солдаты и офицеры все же сумели удержать языки за зубами, и до ушей императора и столичных генералов лишние разговоры так и не дошли.

– Доброго дня, ваше благородие. – Я с улыбкой взглянул на погоны. – Похоже, слухи не врут. Вас назначили командовать гарнизоном?

– Как видите. – Урусов чуть склонил голову. – Ваше сиятельство, знаю, что я обязан вам и жизнью, и… всем этим. И должен принести свои извинения…

– В последнее время вы и так делаете это слишком часто.

Я все‑таки не удержался от ехидства – и тут же мысленно выругал себя за это. Может, Урусов и не заслужил наград, однако издеваться уж точно было ни к чему – бедняга и без того выглядел так, будто каждая полковничья звезда на погонах весила не меньше пуда.

– Увы, это так, – вздохнул он. – Однако обстоятельства вновь вынуждают обратиться к вам с просьбой.

– Держать язык за зубами? – Я махнул рукой. – Можете не беспокоиться. Мне нет нужды губить вашу карьеру. И к тому же это было бы попросту глупо. Вы хороший солдат и уж точно не самый плохой офицер.

– Хотелось бы в это верить, ваше сиятельство. – Урусов улыбнулся. Благодарно, но при этом как‑то неуверенно, будто все еще не до конца поверил в мою доброту: – Однако просьба касается совсем другого.

– Слушаю. – Я пожал плечами. – Хватит ходить вокруг да около, капи… то есть, полковник.

– Мы с офицерами собираемся поохотиться. Завтра на рассвете. Егеря доложили, что на том берегу объявилась еще одна крупная тварь. – Тон Урусова изменился – тут же стал ровным и деловым, будто его благородие только что и не был готов каяться во всех смертных грехах. – Не желаете составить нам компанию?

Глава 4

Ножны упирались в пол между ног – не слишком удобно, зато надежно. Разлучник чуть подрагивал вместе с машиной, и рукоять, обмотанная потемневшей от времени кожей, покачивалась где‑то на уровне груди, то и дело задевая кирасу. Легкую, самодельную – несколько пластин кресбулата на ремнях и кольчуга от плеч до локтя.

Для серьезной драки такая, конечно, не годилась, а вот на охоту – в самый раз. Вряд ли какая‑нибудь тварь, пусть даже с аспектом, успеет проковырять металл, прежде, чем я ее прикончу.

Как ни странно, везти нас Урусов взялся сам. То ли решил таким образом оказать уважение дорогому гостю, то ли просто хотел обойтись без лишних глаз и ушей. Судя по тому, как часто его благородие оборачивался и хмуро поглядывал на устроившегося на заднем сидении пассажира – скорее второе.

Аскольда это, впрочем, нисколько не смущало. Он сидел так, будто проглотил аршин, и старательно не подавал виду, что до невозможности гордится тем, что князь – то есть, я – взял на охоту именно его. Не балагура Жихаря, не Сокола, не Седого, который из «холланда» запросто попадал в игральную карту хоть с двух сотен шагов. И не здоровяка Рамиля, способного голыми руками забороть небольшого некромедведя – а его, Аскольда Ольгердовича Горчакова.

Впрочем, выбор у меня был невелик. Приехать к Урусову с гриднями означало бы одно из двух: либо я не доверяю ему и его людям, либо не умею держать язык за зубами. И то, и другое непременно обидело бы новоиспеченного коменданта, а портить с ним отношения в мои планы пока не входило.

Аскольд же – другое дело. Мальчишка пятнадцати лет от роду, конечно, не лучший спутник для охоты, и скорее оруженосец, чем воин – но в его жилах течет кровь древнего княжеского рода, и против такого гостя Урусов возразить бы не посмел, даже будь у него желание.