Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

А может, просто завидовал. Полковник и сам был Одаренным – Лед, не меньше третьего ранга, а может, даже второй – и наверняка видел мое преображение не только глазами. И куда лучше остальных мог оценить, сколько именно мощи аспекта перетекло в мое тело из поверженного чудища.

– Надо же… Первый ранг. – Урусов на мгновение прикрыл глаза и чуть сильнее сжал мои пальцы. – Если чутье меня не подводит.

И правда – надо же. Одна тварь, и сразу через ранг. Сила ящера перешла ко мне, я чувствовал это каждой жилкой обновленной Основы, но услышать подтверждение со стороны – совсем другое дело.

С почти‑второго на первый… сильно. И не в кольцах аспекта, хоть и они наверняка сейчас вовсю кружили рядом, сияя в серой дымке эфире. Резерв, почти не тронутый в бою, жадно тянул ману из фона Тайги, наполняясь куда быстрее, чем раньше.

И не только это. Я почувствовал Вулкана – далеко, где‑то за рекой, на южном берегу за Великановым мостом. Огневолк вальяжно трусил вдоль опушки. Не встревоженный, не голодный – просто гулял. И, разумеется, и не думал обижаться, что я не позвал его на охоту. Зайцы и прочая мелкая дичь определенно интересовали его куда больше, чем огромные невкусные ящеры с чешуей, которую не брала даже пуля из «холланда».

Раньше связь дотягивалась от силы на десять километров, а теперь расстояние будто и вовсе перестало быть помехой. Основа стала мощнее, и не только как источник магии – как приемник.

Круто. Те, кто придумал местную классификацию Одаренных по уровням силы, явно кое‑что соображали. Заветные семьдесят пунктов огня оказались не просто красивой круглой циферкой, а качественно новым уровнем. Может, и не слишком крутым – до Мастера и уж тем более Магистра мне все еще далеко – но все же для немалой части местных магов почти недостижимым.

– Благодарю, полковник, – Я осторожно освободил руку из пальце Урусова. – Сам не ожидал. Одна тварь – и сразу через ранг.

– Тварь одна, ваше сиятельство. Но такая стоит десятка.

Первым к туше полез седобородый егерь – обошел кругом, легонько пнул валенком по чешуйчатом боку и крякнул:

– Голову бы снять. Такую на стену в господский дом – вот бы красота.

– Чтоб гости сразу на входе обделались? – усмехнулся я. – Нет уж, спасибо.

Остальные подтянулись следом. Молодой скуластый егерь уже пристроился у челюсти с ножом, пытаясь выковырять зуб – клинок соскальзывал с корня, и парень сопел и ругался вполголоса. Штабс‑капитан стоял рядом и давал совет – которые, похоже, не слишком‑то помогали.

– Расшатай сначала, говорю тебе! Не дергай, а расшатай. Как гвоздь из доски.

– Так он не шатается, ваше благородие. Сидит, как влитой.

– А ты с другой стороны зайди!

Поручик, уже вполне оправившись, бродил вокруг туши и сокрушался по поводу фотоаппарата.

– Карточку бы сделать – а то не поверит же никто, – повторял он, заглядывая то под хвост, то под голову, словно искал ракурс для снимка, которого не будет. – Ваше сиятельство, вот вы бы вот так встали, с мечом, а тварь за спиной…

Вблизи ящер выглядел… пожалуй, странно. Черная броня – толстая, матовая, та самая, которую еле пробила пуля из «холланда» – покрывала тушу не целиком. Кое‑где поверх нее, ближе к хребту, висели лохмотья бурой линялой чешуи, сухой и ломкой. А еще выше, на самых кончиках роговых пластин, я заметил третий слой – зеленоватый, гладкий, с болотным отливом. Его было немного, ошметки, но я узнал цвет.

Такая чешуя была у ящериц лесной братии Черного Ефима – у самых мелких, еще не успевших обзавестись более плотной броней и гребнем на голове.

Три слоя. Тварь росла и линяла, росла и линяла. Будто рывками, наращивая новую шкуру прежде, чем старая успевала полностью отвалиться, стираясь о камни и ветви. Не за неделю, конечно, может, и не за две – но все равно куда быстрее положенного. Слишком шустро даже для тех таежных далей, из которых ящер приперся на Пограничье.

Впрочем… Это Тайга – тут и не такое случается.

Я провел пальцами по зеленоватому ошметку. Мягкий, еще теплый.

– Ваше сиятельство. Там кто‑то идет.

Нервный окрик егеря дернул меня из размышлений обратно в лес к мертвому ящеру. Из‑за елок, шагах в пятидесяти, появилась высокая тощая фигура. Сначала шляпа с обвисшими полями, потом посох, потом все остальное. Старик в грязно‑сером балахоне с обтрепанными полами, которые волочились по снегу. С седой растрепанной седой бородой, полной еловых веточек, и мокрыми обмотками поверх доисторических сапог – тех же самых, что он носил в начале осени.

Молчан.

За спиной щелкнул предохранитель. Я обернулся и покачал головой – не нужно.

На мгновение я вдруг почувствовал что‑то очень похожее на стыд: мог бы и подумать о старике, пока северный берег кишел мертвецами – но не вспомнил, не послал проведать. Таежное зверье его, конечно, не трогало – а вот упыри вполне могли. И одной Матери известно, хватило ли бы лесному колдуну сил защититься.

Но старик стоял передо мной живой и, кажется, невредимый. Уже хорошо.

– Здравствуй, дедушка Молчан! – крикнул я.

Урусов покосился на меня. Хмуро, но скорее с любопытством – будто хотел спросить, откуда в зимней Тайге взялся одетый в лохмотья дед. Видимо, в сторону Орешка старик ходил нечасто – если вообще ходил.

Молчан остановился в десятке шагов за тушей ящера и чуть наклонил голову. Из‑под шляпы блеснул единственный глаз.

– Ну здравствуй, Игорек.

Голос остался прежним – ворчливым и скрипучим, как плохо смазанная петля. Но я заметил, что сам Молчан изменился – и, пожалуй, не в лучшую сторону. Раньше он выглядел чудаком. Из тех, что выбрали жить в лесу, устав от людей, и вполне могли о себе позаботиться.

Теперь – просто стариком. В неряшливой одежде, с давно не чесанной бородой и глазом, рассеянно смотрящим чуть мимо, словно за моим плечом происходило что‑то интересное.

Молчан подковылял к туше ящера и долго смотрел, пожевывая губами.

– Какую животину загубил… Самому‑то не жалко?

– Так уж бывает, – вздохнул я. – Иначе бы она нас, пожалуй… того.

– Да не тронут они. – Молчан поморщился и ткнул посохом в снег. – Если сами не полезете. Жила бы себе и жила, а вы приперлись с ружьями – и готово… Не надо вам в Тайгу, не место здесь для человека.

– Ну, а как иначе‑то, дедушка? Вон зверье какое – надо следить, как бы чего не вышло, – вдруг подал голос поручик. Вежливо, но с той снисходительностью, с которой молодые порой разговаривают со стариками, заранее уверенные, что те уже давно выжили из ума. – Порядок должен быть.

Молчан развернулся к нему – медленно, всем телом.

– Это от тебя‑то – порядок? – Единственный глаз уставился на поручика, и тот осекся. – За собой последи лучше. Деревья ломаешь, зверье пугаешь только. А Тайга сама разберется. Без вас жила как‑то – и дальше поживет.

Поручик густо покраснел и тут же сник – желания продолжать беседу у него явно не возникло. А Молчан уже повернулся ко мне – и рассеянность из глаза на секунду ушла. Взгляд стал прицельным, острым – каким я его помнил.

– А ты, Игорек, как не понимаешь? Брат пропал, отец сгинул – а ты все туда же. Лезешь, все ищешь чего‑то.

Над тушей ящера повисло молчание – только молодой скуластый егерь едва слышно откашлялся в кулак. Про отца и брата на Пограничье давно знал каждый, но от юродивого старика, пришедшего из Тайги, слова прозвучали не как воспоминание или сплетня – куда более зловеще.

То ли предупреждение, то ли… попробуй тут пойми.

Я не поленился бы уточнить. И заодно спросить, что творится дальше на севере, куда не смеют соваться ни егеря, ни вольники – Молчан наверняка ходил дальше всех даже зимой. Может, я даже попытался бы выпытать хоть что‑то про рубежные ками…

Но старик уже развернулся и побрел прочь, бормоча себе под нос. Шагал, переставляя посох и подметая снег балахоном. Вроде бы медленно и неуклюже – но не успел я попрощаться, как елки сомкнулись за его спиной.

– Занятно… – Урусов проводил Молчана взглядом. – Ваш знакомый?