Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Правильно. Обморожение в такую погоду не редкость. А ноги, в отличие от оружия или обуви, на складе уже не найдешь.

Рахметов построил своих еще до рассвета. Отделение в пятнадцать бойцов – зимние шапки, шинели, штуцера, штыки. По чину поручику полагалось командовать отрядом вчетверо больше, однако щедрость Урусова так далеко не зашла, и на всех офицеров он выделил неполный взвод – всего сорок пять человек.

Так что Рахметов без труда успел проверить снаряжение у каждого, проходя вдоль строя и без лишних слов заворачивая тех, у кого что‑то было не так: расстегнутые подсумки на портупее, не затянутый ремень, слишком тонкие перчатки. Троих даже отправил переобуться, и те вернулись через несколько минут – уже в валенках.

– Грузимся, – скомандовал я. – Солдат поглубже, под тент. Поручик, Аскольд – ко мне, у заднего борта. Нам мороз не страшен.

Во вторую машину сели Седой с сыновьями и Иван Арнольдович Борменталь – ученик Воскресенского. Такой же аккуратный, прямой и подтянутый, как в нашу первую встречу. Разве что сменивший пальто из тонкой шерсти на шинель, а почти игрушечный револьвер – на четырехзарядный штуцер армейского образца.

Парень ехал с нами по собственной воле – уговаривать его на столь опасное мероприятие не стал бы даже Воскресенский, как бы старику ни хотелось получить данные не с кромки Тайги, а из ее суровых глубин. Жизнь вдали от хоть какой‑то цивилизации не сахар даже для матерых егерей, а солдатский быт – не для столичных неженок, однако я почему‑то не сомневался, что Борменталь справится ничуть не хуже вояк. Он то ли презирал любые опасности, которые могли поджидать нас на пути, то ли просто умел держать себя в руках.

А может, все дело было в магическом слове «диссертация».

За воротами грузовики свернули влево, потом за угол стены, а оттуда покатились к реке, где у самого берега виднелась знакомая коренастая фигура. Боровик неторопливо ковылял вдоль воды в видавшем виды ватнике, шапке‑ушанке и с ведром, от которого даже с полутора десятков шагов тянуло прокисшей кашей.

– Матерь в помощь! – крикнул я, помахав рукой. – А ты куда с помоями в такую рань? Опять зверюгу свою кормить?

– Так точно, ваше сиятельство, – Боровик улыбнулся и кивнул в сторону Черной. – На камешки вылью. Султан привык уже, по утрам сам выползает. И лежит, ждет.

Будто в ответ на его слова на том берегу раздался треск, и деревья расступились. С нашей последней встречи слизень еще подрос, и порядочно: теперь размерами он тянул скорее на товарный вагон, чем на грузовик. Студенистая туша мерцала голубоватым инеем – на морозе аспект покрывал Султана коркой, отчего тварь напоминала оплывшую ледяную скульптуру. Она неуклюже, но проворно спустился к реке и плюхнулась в воду, явно спеша на завтрак.

Грузовик замедлил ход, и за моей спиной кто‑то из солдат тихо выругался. Рахметов промолчал, но нахмурился так, будто уже считал в уме, сколько маны и патронов уйдет на такую громадину – да и помогут ли вообще пули.

– Ничего себе ты его откормил, – проворчал я. – Главное к крепости не пускай, а то ему частокол свалить – раз плюнуть.

– Да не повалит, Игорь Данилович! – Боровик замотал головой. – Он же сам всего боится. И ручной уже совсем, меня запомнил… Эй, Султан! Султан!

Слизень всколыхнулся и пополз к камням, где только что шлепнулась заплесневелая буханка. Она тут же исчезла, и Султан замер у кромки воды, всем видом давая понять, что добавка не помешает.

Боровик продолжил подношения – а мы двинулись дальше. Рахметов некоторое время молчал, но потом все‑таки не выдержал:

– Ваше сиятельство… а это нормально? Ручной слизень размером с дом.

– Это Тайга, поручик. – Я нарочито‑загадочно улыбнулся. – Привыкайте.

Черная не замерзала даже в самые лютые морозы – течение было слишком быстрым. На берегу снег не громоздился по пояс, и деревья росли пореже, так что ехать вдоль воды было проще, чем ломиться через просеку напрямик. И еще с полкилометра колеса шли по колее – ее, к счастью, за ночь не засыпало снегом.

У поворота, где дорога огибала скалы на берегу, пришлось притормозить: навстречу ползли два грузовика. Везли бревна – Боровик уже начал строить будущую контору Таежного приказа. Не палатку и не времянку, а полноценное учреждение с крышей, стенами и, зная старика, наверняка еще и с крыльцом.

Императорский патент – дело серьезное, так что выглядеть все должно соответственно. И лучше не тянуть: зимой вольники нечасто уходили далеко от крепости, но добычу носили исправно – и золото, и шкуры, и все, что удалось выковырять из Тайги. А ездить с этим добром в Тосну, да еще и в мороз – удовольствие сомнительное.

Грузовик трясся по колее, подпрыгивая на корнях. Тент хлопал, а в щели задувал ледяной ветер. Где‑то впереди тянулась просека – та самая дорога, по которой еще осенью гоняли свои машины зубовские. До того, как их форт за Невой перестал существовать вместе со всем содержимым. Теперь дорога принадлежала мне – формально. Но на деле за зиму ее завалило снегом и буреломом, так что грузовики ползли медленно, подминая колесами наст и объезжая самые крупные стволы поперек пути.

– Аскольд, – Я достал из сумки на боку сложенную вчетверо карту, на которую были нанесены все нужные ориентиры: и отцовские значки из письма, которое Молчан хранил до моего появления, и те, что я срисовал осенью, позаимствовав бумаги из форта Зубовых. – Держи. Бери карандаш и отмечай все, что увидишь: скалы, развилки, приметные деревья. Лишним не будет.

Аскольд принял карту обеими руками – бережно, как реликвию. Впрочем, для пятнадцатилетнего оруженосца, впервые идущего вглубь Тайги с отрядом, она пожалуй, таковой и была.

– Как думаете, ваше сиятельство, – негромко спросил Рахметов, указав взглядом на карту, – доберемся сегодня до места?

– Должны. – Я пожал плечами. – Не ночевать же среди бурелома. Дорога вроде есть, осенью по ней еще грузовики ездили.

– Мне говорили, деревья здесь растут в пять‑шесть раз быстрее обычного.

– Правильно говорили. А еще здесь водится кое‑что посерьезнее деревьев. – Я усмехнулся. – Вы как, поручик? Не жалеете, что не остались в Орешке?

– Никак нет, ваше сиятельство. – Рахметов ответил без запинки, но и без напускной бравады. – В гарнизоне мне делать нечего.

– Ближе к весне попробуем вот сюда. – Я ткнул пальцем в точку на северо‑востоке, где был обозначен неровный овал водоема и рядом – пометка: крохотный квадратик с перечеркнутыми линиями – каменюка с письменами. – Но сейчас туда точно не доехать.

Рахметов склонился к карте, прищурился – и ничего не спросил. Просто запоминал.

– Скажите, поручик, – Я чуть понизил голос. – Я не слишком круто обошелся вчера с вашими товарищами?

– Это вы про Меншикова, ваше сиятельство? – Рахметов чуть помедлил – явно выбирал слова. – Как по мне – правильно все. Давно пора было.

– Что, не дружите? – усмехнулся я.

– Отчего же, ваше сиятельство. Офицер‑то он толковый – отважный, да и ума хватает. Дар – дай Матерь каждому. Только спеси многовато. Займется делом – глядишь, пылу и поубавится.

Рахметов говорил без злобы, без ехидства – но и без страха сказать лишнего про наследника древнего рода. Как‑то буднично, будто старший о младшем.

Как знать – может, так оно и было: года рождения офицеров я не проверял, а на глаз – попробуй разбери: татарские скулы и темные глаза Рахметова не выдавали лет. То ли двадцать с небольшим, то ли постарше. Если так, поручиком он, может, стал и по полной выслуге – а не как остальные, которым звезды на погоны вешали из уважения к почтенным родителям.

Без титула на службе сложнее.

Но не успел я спросить, как грузовик вдруг дернулся и встал, будто ткнулся бампером в сугроб.

– Ваше сиятельство! – крикнул водитель из кабины. – Впереди не проехать!

Я махнул через борт. Метрах в двадцати просеку перегородил завал: огромная ель легла поперек дороги, а поверх нее – еще две помельче, вперемешку со снегом и обломками веток. Пройти, пожалуй, можно, а вот объехать вряд ли – по сторонам деревья стояли густо. Несколько солдат уже выбрались из второй машины и теперь стояли рядом, прикидывая масштаб бедствия.