Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

– Ориентир совпадает. – Я еще раз сравнил карту с тем, что видели глаза. – Туда нам и надо.

Рахметов уже стоял рядом – подошел тихо, будто ступал не по снегу, а по ковру. Заглянул в карту и, чуть склонив голову, прищурился.

– Значит, там и встанем, – задумчиво проговорил он. – Хорошее место, ваше сиятельство. Высота, обзор, склоны крутые – легко оборонять, если придется. Вода далековато, конечно, но в остальном грех жаловаться.

– Воду организуете. Сейчас снега много, а к весне разберемся.

– Так точно. – Рахметов наверняка предпочел бы расположиться поближе к реке или хотя бы ручейку, однако спорить не стал. – Если что – ведрами натаскаем.

Вокруг уже суетились: солдаты вылезали из кузовов, разминались, кто‑то негромко переговаривался, кто‑то уже успел закурить. Из второй машины выбрались Седой с сыновьями и Борменталь. Ученик Воскресенского щурился на гору с тем самым выражением, которое я уже научился распознавать: не страх и не восхищение, а что‑то среднее между любопытством ученого и попыткой сообразить, куда бежать, если любопытство зайдет слишком далеко.

– Это место отметили не зря, – продолжил я, обращаясь уже не только к Рахметову, но и к подтянувшемуся поближе Седому. – Самая высокая точка на полсотни километров вокруг. Отсюда видно если не всю Тайгу, то половину точно. И если какая‑нибудь дрянь снова двинет с севера – заметите сразу.

– Заметим, ваше сиятельство, куда денемся. – Рахметов позволил себе что‑то похожее на усмешку – не веселую, а скорее деловитую. – Для того тут и поставлены. Разведку организуем, стены сообразим. Все сделаем как положено.

– Именно. А вот вам и наблюдательный пункт.

Я развернул карту и поднял чуть повыше. Снова отыскал на ней кривую вилку, а потом посмотрел уже поверх бумаги – туда, где на на гребне дуги торчало огромное дерево.

Дуб. Могучий, древний, невесть как выросший вдали от своих собратьев, которые в десятке километров за Невой уже почти не встречались. А этот не только забрался на север, но еще и вымахал так, что сосны вокруг казались рядом с ним тонкими жердями. И будто нарочно расступались, чтобы не зачахнуть в тени исполина.

Крона – даже голая, зимняя, без единого листа – раскинулась так широко, что под ней, пожалуй, уместился бы весь наш отряд вместе с грузовиками. Ствол чернел на фоне розовеющей кромки неба, корявый и узловатый, будто его крутили и выжимали несколько столетий подряд.

А может, и не побольше. Местная магия делала с деревьями странные вещи, но дуб выглядел так, словно рос здесь еще до того, как Тайга решила стать Тайгой.

– Вот там площадку и сколотите, – сказал я. – На таком дереве хоть целый дом строй. И все видно будет.

Рахметов молча кивнул. Аскольд задрал голову и присвистнул – негромко, чтобы не шуметь без особой надобности. А вот Седой не стал засматриваться на пейзаж – вместо этого неторопливо поднял «Холланд» и ткнулся глазом в оптический прицел.

– Только у этой вашей площадки уже хозяин есть, – сказал он негромко. – Птица сидит.

– И правда сидит, – подтвердил Рахметов через несколько секунд. – Здоровенная.

Я отобрал у поручика бинокль и навел на дуб. Поймал перекрестьем ствол, провел вверх… Там, где толстые ветви расходились в стороны, как пальцы от ладони, действительно что‑то сидело.

Точнее, кто‑то – крупный, серо‑белый и совершенно неподвижный.

– Да ладно, судари, – улыбнулся я. – Вы испугались чайки?

– Ваше сиятельство, чайку с такого расстояния не разглядишь. – Седой покачал головой. – Там и дуб огромный, и птица… соответствующая.

Я снова приложил бинокль к глазам. Навел, подкрутил колесико – руки на морозе слушались неважно, но линзы все же поймали фокус.

Седой не ошибся. То, что сидело на дубе, чайкой точно не было – или перестало быть уже давным‑давно.

Огромная тварь. Размером примерно с Пальцекрыла – а как бы и не побольше. Серо‑белое оперение, массивная голова, чуть повернутая набок. Клюв – длинный, загнутый книзу, с хищным блеском на кромках.

Зубы. Не насечки и не зазубрины, а самые настоящие зубы, торчащие в два ряда. Такими можно не только рыбешку, а хоть целого барана схарчить – и не подавиться.

– Ну, – вздохнул я, возвращая бинокль Рахметову, – значит, поохотимся. Проверьте снаряжение, подтяните ремки – пойдем тихо.

Грузовики мы оставили внизу, у самого склона, устроив в кабинах двух солдат. Больше желающих караулить технику не нашлось – с нами пошел даже Борменталь. Он не спрашивал разрешения – просто закинул штуцер на плечо и зашагал за мной следом. Без лишних разговоров, как и положено человеку, который то ли нисколько не боится таежных чудищ, то ли приказал себе ни в чем не уступать воякам.

Подъем начался плавно – первые две сотни метров по склону шли через редкий сосняк, и ноги проваливались в сугробы по щиколотку. Потом стало круче – и жестче. Камни полезли из‑под земли все чаще: сначала отдельные валуны, присыпанные примерзшей хвоей, а за ними и целые гряды, между которыми приходилось протискиваться. Кое‑где снег сошел начисто, обнажив мерзлую землю и корни. Могучие и толстые, как канаты, намертво вцепившиеся в породу.

Рахметов шел впереди своих. Молча, ровно, почти не сбивая дыхания: нога за ногу, свободной рукой вверх, подтянулся – и дальше, будто всю жизнь лазал по горам. Впрочем, может, так оно и было – если его благородие поручик и правда успел послужить несколько лет, и не где‑нибудь, а на Кавказе.

Солдаты за ним пыхтели заметно громче: кто‑то поскальзывался на обледенелых камнях, кто‑то ругался вполголоса, цепляясь штуцером за ветки.

– Тише, – бросил Рахметов, не оборачиваясь. – Не спугните птицу раньше времени.

Аскольд карабкался легко – пятнадцать лет и длинные ноги делали свое дело. Седой с Иваном шли по‑охотничьи: не торопясь, выбирая, куда опустить валенок. Может, не слишком проворно, зато ни разу не оступившись – привычка людей, которые полжизни провели в Тайге, где любой неверный шаг мог стоить куда дороже ушибленного колена.

Справа, метрах в ста, я заметил что‑то вроде естественной дороги – широкую ложбину между скалами, пологую и достаточно ровную, чтобы по ней смог проползти грузовик.

Неплохо. Когда будем ставить форпост, припасы и инструмент придется поднимать наверх – и уж лучше на колесах, чем на своем горбу. Но это уже потом – сейчас напрямую быстрее.

Чем выше мы забирались, тем чаще я останавливался, но заблудиться здесь было попросту невозможно: дуб рос, как маяк на вершине – его крона виднелась даже сквозь сосны, черная на сером небе. И на нем по‑прежнему сидело то, из‑за чего мы старались держаться поближе к деревьям.

Птица не двигалась. Или спала, или была настолько уверена в собственной безопасности, что не считала нужным шевелиться.

Посмотрим.

На высоте, где склон выровнялся небольшим уступом, я остановился. Присел за валуном и дождался, пока подтянутся остальные. До дуба отсюда было метров сто, может чуть больше, и птицу мы разглядывали уже без всякого бинокля. Вблизи она оказалась еще внушительнее – или расстояние больше не скрадывало размеры, являя нам крылатое таежное чудище во всей красе. Ветер шевелил перья на загривке – длинные, заостренные, чем‑то похожие на пластины доспеха. Каждое размером с две‑три моих ладони.

– Аспект. – Борменталь прищурился, будто пытаясь просветить птицу насквозь. – Чувствуете?

Мне даже не пришлось тянуться к Основе – и так чувствовал, что тварь буквально пышет магией. Знакомой, но не Огнем и точно не Камнем – эта стихия редко доставалась тем, кому Тайга решила подарить крылья.

– Ветер? – тихо спросил Рахметов, чуть прикрыв глаза. – Нет… другое…

– Лед.

Аскольд сказал уверенно – явно не угадывал, а знал наверняка. Родовой аспект отозвался безошибочно, хоть его носитель еще и ходил в оруженосцах.

Я кивнул. От твари и правда тянуло холодом, и не совсем не тем, которого и так хватало вокруг в снегу и ветре – другим. Глубоким и ровным, как само дыхание зимы.