Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Когда я кивнул, Рахметов чуть нахмурился. Промахиваться он явно не любил – даже по мелочи.

– Поручик. – Я указал взглядом наверх – туда, где сидела птица, – командуйте.

– Есть, ваше сиятельство. Трое – вон за те камни. – Рахметов указал на гряду валунов в сотне шагов от дуба. Достаточно высоких, чтобы укрыть человека, сидящего на корточках. – Седой, вы с «Холландом» – левый фланг, за сосну. Четверо – правый, у расщелины. Остальные – рассредоточиться по уступу, штыки примкнуть. Если полетит вниз – не геройствовать, прячьтесь и ждите команды.

Коротко, четко, без единого лишнего слова. Похоже, Рахметов и правда успел послужить где‑то на южной границе Империи – а может, и повоевать.

Седой молча кивнул и двинулся влево, пригибаясь. Иван за ним. Рахметов тронул за плечо одного из своих – крепкого рябого солдата, который, как я заметил еще на марше, таскал штуцер с длинным стволом и самодельным кожаным чехлом на прицеле.

– Ты – правый фланг. Ждешь первого выстрела, бьешь в корпус.

– Есть, – тихо ответил рябой и двинулся вправо, ступая аккуратно, почти бесшумно.

Остальные рассыпались по уступу – не так тихо, как хотелось бы, но и без лишней возни и звяканья карабинами. Я остался чуть позади камней, рядом с Аскольдом. Борменталь благоразумно оттянулся еще чуть ниже по склону – но штуцер все так же держал в руках, а не убрал на ремень за спину.

Седой занял позицию. Я видел, как он медленно опустился на колено за толстым стволом сосны и приложил «Холланд» к плечу. Солдат на правом фланге тоже добрался до места и тут же исчез – даже с двадцати шагов его силуэт терялся на фоне камней.

Фигуры впереди, наконец, замерли и на склоне вдруг стало так тихо, что выстрел прозвучал артиллерийским залпом. «Холланд» грохнул на всю гору, эхо покатилось вниз, и ему тут же отозвался второй штуцер.

Птица дернулась на ветке. Серые с белым перья полетели в разные стороны и закружились в воздухе. Седой попал, и попал хорошо: одно крыло обвисло, птица качнулась.

Но не упала. Голова, которая до этого почти лежала на груди, вскинулась – рывком, будто на пружине. Клюв раскрылся, и над горой разнесся визг: пронзительный, скрежещущий, от которого у меня заныли все зубы разом. Не птичий крик – скорее этот голос напоминал звук рвущегося железного листа.

Тварь дернулась, завалилась набок, соскользнула с ветки – и расправила крылья. Оба: раненое будто волочилось, выворачиваясь под Матерь знает каким углом, но все равно кое‑как держало тело в воздухе – и оно неслось к нам, накрывая тенью поляну перед дубом.

Пальцекрыл был немаленькой машиной – но эта тварь оказалась крупнее.

– Огонь! – крикнул Рахметов. – Свалите ее!

Седой еще возился с затвором, но остальные штуцера заговорили хором. Пули щелкали по огромной крылатой фигуре – я видел, как от крыла отлетали перья, как на груди выступила кровь, но тварь не останавливалась. Она неслась вниз, набирая скорость и вращая головой на длинной шее из стороны в сторону, как будто выбирала, кого сожрать первым.

А потом перья встали дыбом.

Не все – только на крыльях и загривке. Вздернулись, как иглы дикобраза, и засияли бледно‑голубым. Я едва успел завалиться набок, утягивая за собой Аскольда, как ледяные осколки хлестнули веером. Не крупные – с палец, может чуть больше – зато летели они быстро, как картечь. Застучали по камням, по стволам, со звоном чиркнули по чьему‑то штуцеру. Солдата слева от меня отбросило – он завалился на спину, выронив оружие, и выругался так, что в другое время я бы непременно оценил словарный запас.

– Цел? – рявкнул Рахметов.

– Цел! – Солдат уже садился, ощупывая грудь. Шинель наверняка пробило насквозь, но крови я не увидел.

А тварь уже заходила на второй круг. Раненое крыло тянуло вправо, и летела она криво, заметно теряя высоту – но все еще летела, раскрывая полный острых зубов клюв и снова выцеливая добычу.

Крепкая – как и все таежные твари. А значит, лучше не ждать.

Я встал из‑за камня в полный рост, потянулся к Основе – и пламя ожило под кожей, стекая к ладоням. Красные Плети хлестнули тварь снизу вверх, прямо в брюхо. Перья вспыхнули мгновенно, будто их облили бензином, птица дернулась в воздухе, заверещала – и этот крик был уже не грозно‑скрежещущим, а каким‑то захлебывающимся, мокрым. Крылья сложились, и белесая громадина рухнула на склон шагах в тридцати от нас, с хрустом ломая мелкие сосенки.

Я не стал дожидаться, пока она придет в себя – ударил сразу. Всадил Факел между распростертых крыльев, и во все стороны снова полетели горящие перья. Шея выгнулась дугой, клюв щелкнул в последний раз – и птица обмякла. Глаза – круглые, желтые и бешеные – еще следили за мной, не мигая, но аспект уже готовился покинуть огромное тело вместе с последними крупицами жизни.

А с ними уходило и время – его осталось всего ничего.

– Аскольд.

Парень стоял в трех шагах от меня. Бледный, с лихорадочно и жадно горящими глазами – видимо, уже знал, что сейчас будет. Знал, и поэтому боялся и хотел одновременно.

– Твой аспект, – тихо сказал я, – сегодня тебе повезло. Добивай.

Аскольд сглотнул. Посмотрел на тварь – огромную, дымящуюся, с опаленными перьями и раскрытым клювом, в котором блестели зубы. Потом на меня.

– Быстрее, – Я чуть возвысил голос и нахмурился. – Или не успеешь.

На мгновение показалось, что сейчас все и закончится. Что мальчишка сорвется, не выдержит, и освобожденная магия устремится ко мне – к тому, кто нанес последний удар.

Но Аскольд не подвел. Шагнул к птице, опустился на одно колен и скользнул ладонью к поясу. Нож блеснул в чуть подрагивающей руке, нащупал острием место, где под перьями еще бился пульс, и ударил. Точно, без замаха, уходя в плоть по самую рукоять.

Огромное тело птицы содрогнулось в последний раз, протяжно выдохнув что‑то похожее на стон.

Аскольд не убрал руку. Держал нож, глядя, как на перьях сияют голубые искорки – и я видел, как дрогнули его пальцы. Аспект нашел нового хозяина, и во все стороны ударил холод – резкий и пронизывающий, почти не отличимый от пламени своей остротой. Остатки Льда потянулись от мертвой птицы к живому телу, и оно дернулось, как от удара.

– Держись, – проговорил я сквозь зубы, стискивая пальцами худые плечи под одеждой.

Не помогло. Аспекта было много – слишком мощная тварь, слишком щедрый подарок для еще не окрепшей Основы. Иней пополз по перчатке к запястью Аскольда и выше, забираясь под рукав бушлата. Пальцы разжались сами, но нож даже не сдвинулся – остался в птице.

– К черту! – выругался я, оттягивая назад неожиданно тяжелое и негнущееся тело. – Отпускай! Хватит, слышишь⁈

Кожа на лице Аскольда побелела, а волоски над губой встали и покрылись инеем. Глаза сверкнули ледяными искорками – и вдруг закатились. Когда он начал заваливаться набок, я едва успел подхватить, и на мгновение показалось, что я держу в руках не живого человека, а ледяную статую. Но дыхание – частое, хриплое – еще вырывалось из груди наружу и оставалось на моей перчатке белесым пятнышком изморози.

– Костер! – рявкнул я, снова разжигая огонь под кожей. – И ставьте палатку! Быстро!

Глава 12

Аскольд лежал на расстеленной поверх еловых ветках шинели. Бледный, как снег за пологом палатки, с закрытыми глазами. Посиневшие губы не двигались, а иней то и дело выступал на скулах, никак не желая таять окончательно. Костер полыхал в трех шагах от входа, но аспект внутри пока еще был сильнее жара снаружи.

Живой. Но даже смотреть на парня было зябко.

Я пододвинулся поближе и снова положил ладони Аскольду на грудь.

Сперва Огонь – осторожно, ровным теплом, без вспышек. Не жечь, а греть: изнутри, пробираясь под кожу к самой Основе, которая сейчас корчилась в ледяном плену. Потом Жизнь – тут моих способностей явно было маловато, но все же хватало, чтобы подтолкнуть тело в нужную сторону. Помочь сердцу, разогнать кровь, не дать холоду заморозить то, что замерзать не должно.