Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Минута, другая, третья – и иней на скулах наконец сдался и потек каплями, оставляя на коже влажные следы. Пальцы, до этого белые и негнущиеся, дрогнули. Аскольд всхлипнул – тихо, сквозь стиснутые зубы – и открыл глаза.

Живые, светлые, с ледяными искорками в глубине синевы. Только теперь эти искорки горели ярче, чем прежде – куда ярче. Аспект, взятый в бою с таежным чудищем, обживался в Основе, хоть ей это и давалось нелегко.

– Игорь Данилович… – Голос звучал хрипло, еле слышно. Аскольд попытался приподняться на локте, и я придержал его за плечо. – Простите. Я не…

– Лежи.

– Простите, – повторил он упрямо. Уставился в брезентовый потолок, сглотнул. – Не удержал. Слишком много было, я не смог…

– Никто бы не смог. И твоей вины здесь нет. – Я сел ровно и откинулся назад, прислонившись спиной к вбитому в мерзлую землю колышку. – Это я должен был подумать, что аспекта твари хватит на троих.

Магия огненного ящера едва не поджарила мне внутренности – и это с уверенным третьим рангом, уже готовым перейти во второй. Тогда, на охоте, казалось, что тело просто расплавится изнутри, и Основа выла от напряжения, пытаясь переварить то, что в нее влили. Слишком много – даже для Стража.

А ведь птица была ничуть не слабее. Поменьше ящера размерами, но по рангу и количеству магии, запертой в теле, ему не уступала. А может, и превосходила – и все это обрушилось на мальчишку, которому едва стукнуло пятнадцать.

Аскольд покосился на меня с сомнением. Видимо, пытался понять, действительно ли я признаю свою ошибку, или просто успокаиваю бездарного юнца, не сумевшего собрать всю драгоценную магию, которая могла достаться кому‑то другому – более сильному и опытному.

– Все нормально. – Я чуть сдвинул брови. – Даже для взрослого Одаренного столько аспекта одним глотком – слишком много, а тебе и подавно. Но Основа справилась. Раз ты до сих пор дышишь – значит, приняла. Теперь отдыхай.

Аскольд хотел что‑то возразить, но я снова нахмурился, и он тут же стих. Закрыл глаза, натянул одеяло до подбородка и заворочался, устраиваясь поудобнее. Кто‑то из солдат уже тащил ко входу в палатку котелок с кипятком – значит, чай будет. Горячий, крепкий, с сахаром. А может, и медом – если кто‑то догадался прихватить баночку.

Я провозился два с лишним часа, но теперь опасность миновала. Парень выживет. И не просто выживет: когда Основа переварит подарок, двадцать три кольца и неполный пятый ранг останутся воспоминанием. Аскольд одним махом возьмет четвертый. Кое‑кто из молодых офицеров, которых Урусов ссудил нам в Орешке, о таком скачке пока мог только мечтать.

Горчаков будет доволен. Если, конечно, не узнает, что я едва не угробил ему единственного наследника.

Снаружи было холодно и уже начало темнеть, но работа кипела вовсю. Пока я возился с Аскольдом, соседнюю палату – огромную, на все отделение солдат – успели обложить еловым лапником в два слоя, а поверх накидать снега – получилось что‑то вроде вроде берлоги, из которой торчал только полог входа и жестяная труба, выведенная через отверстие в брезенте. Дым лениво тянулся вверх – значит, внутри уже было тепло. Ну, или хотя бы терпимо – для начала.

Похоже, Рахметов прекрасно справился и без меня: лагерь еще не выглядел крепостью – но уже перестал казаться привалом. На склоне у гряды валунов трое солдат рубили сосны: не все подряд, а выбирая стволы потоньше, в руку толщиной, и укладывали их рядами – то ли для частокола, то еще для чего‑то.

Чуть выше по склону двое копали. Вернее, долбили мерзлую землю штыковыми лопатами. Наверняка готовили яму для отхожего места – поручик производил впечатление человека, который скорее сам ляжет спать прямо на снегу, чем допустит, чтобы его солдаты гадили где попало.

Иван таскал из грузовика ящики, которые Боровик выделил нам в дорогу – патроны, сухие пайки, керосин для ламп. Седой помогал: оба работали молча, без суеты, и у входа в третью палатку – ту, что отвели под склад – уже вовсю росли ровные штабели.

А Борменталь занимался чем‑то своим. Опустился на корточки между палатками и неторопливо водил ладонями над утоптанным снегом. Никакой магии я не чувствовал – видимо – видимо, она была настолько тонкой, что пряталась за могучим фоном Тайги – но отсюда казалось, что прямо под пальцами проступают белесые линии

Чары. Наверняка стабилизирующий контур – вроде того, что Воскресенский сплел вокруг крепости Боровика. Может, не такой большой и могучий, но способный защитить от Тайги хотя бы патроны, оружие и припасы. Без него штуцера придется чистить и смазывать чуть ли не три раза в сутки, и их все равно рано или поздно начнет понемногу точить ржавчина.

Правильно все‑таки Борменталь с нами напросился. Хороший парень. Пожалуй, один из самых талантливых птенцов Воскресенского – и уж точно самый крепкий. Не всякий столичный ученый добровольно поедет в Тайгу, да еще и возьмет в руки оружие. Я не забыл, как он отстреливал упырей из крохотного револьвера, который таскал в кармане пальто – спокойно, методично, будто вел лабораторный эксперимент.

– Иван Арнольдович, – окликнул я. – Можно полюбопытствовать – как ваши успехи?

– Средне. Фон очень сильный – но справлюсь. – Борменталь даже не поднял головы. – Часа через два закончу первый контур, ваше сиятельство. Потом поставлю второй – уже вокруг лагеря. Тварей помельче отпугнет. От крупных не спасет, но хотя бы предупредит – поручик узнает, если кто‑нибудь сунется.

Вокруг лагеря… Немало. Я и не думал, что Борменталь способен управиться с контуром такого размера и силы. Изначально его присутствие здесь подразумевало только возню с записями и приборами, которые приехали в грузовике, но и от работы ученик Воскресенского явно не бегал. Разве что выбрал вместо топора или лопаты другой инструмент – куда более изящный и могучий.

Линии под руками Борменталя засияли чуть ярче – значит, мана шла ровно, без рывков. Я бы так точно не сумел – так что решил не мешать и зашагал дальше, за палатки.

Лагерь жил своей жизнью: стучали топоры, скрипел снег под сапогами, кто‑то негромко ругался у костра – то ли подпалил рукавицу, то ли обжегся о котелок. Обычная армейская суета, в которой нет ничего героического, но без которой ни одна экспедиция не продержится и трех дней.

Все шло как надо. Можно выдохнуть – хотя бы на минуту.

Я поднялся чуть выше – туда, где камни расступались и поверх сосен на дальнем склоне открывался вид на север. Дуб остался правее – его корявый ствол чернел на фоне неба, которое уже густело, наливаясь сизым сумраком и готовясь к ночи. Закат догорал, и последние розоватые отблески ложились на верхушки сосен, не добираясь до земли.

Тайга лежала внизу подо мной – огромная, темная и молчаливая. Отсюда, с высоты Подковы, она казалась не лесом, а целым миром: бескрайним морем деревьев, уходящим к горизонту, где небо сливалось с заснеженной хвоей, и различить их было уже невозможно. Ближе к Подкове сосны стояли густо, но дальше на север чуть редели – и там над ними поднимались другие. Выше, толще – и еще темнее. Великаны со стволами в два обхвата обхвата с кронами, похожими на грозовые тучи, зависшие над землей.

Где‑то там, за этими великанами, пряталось озеро. То самое, что было отмечено на карте отца – неровный овал с пометкой рядом: крохотный квадратик с перечеркнутыми линиями. Рубежный камень. Скала с письменами, до которой мы доберемся уже ближе к весне, когда дни станут длиннее, а мороз хоть немного отпустит.

Запретные места, куда человеку дороги нет – и не потому, что кто‑то запретил или из‑за древних суеверий. Тайга сама решает, кого пускать. И умеет наказывать тех, кто ослушался.

Мысль оказалась такой острой и тревожной, что на мгновение мне почудился каркающий голос – хриплый, чуть насмешливый, с той самой интонацией, которую ни с чем не спутаешь. Я даже обернулся, обшарив взглядом камни и стволы за спиной.

Никого. Ни единой живой души, кроме моей собственной. Молчан умел появляться из ниоткуда – но сегодня, видимо, решил…