Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

А внутри наверняка оставались люди.

Двое уже выбрались сами – мужик в исподнем и в галошах на босу ногу, и женщина. Она стояла на коленях в снегу и кашляла – явно наглоталась пыли от рухнувшего потолка. Когда я подбежал крыльцу, мне навстречу вывалился еще один – седой сгорбленный дед в одном валенке, который тащил за собой узел с барахлом.

Почти вся семья в сборе – только изнутри еще звучал тонкий детский крик.

Мужик в галошах дернулся обратно к дому – видимо, спасать свое чадо, но мы оказались быстрее. Аскольд лишь немного отстал – собранный и хмурый, с ледяными искорками на кончиках пальцев. Явно готовый драться хоть с самим чертом, но не бросить меня одного.

Внутри было темно и пыльно. Стены ходили ходуном, и в воздухе висела мелкая белесая взвесь. Потолок над головой трещал. Балка – толстая, старая – просела и держалась на честном слове. Казалось, еще немного, и она рухнет, похоронив под собой и нас, и все, что осталось от первого этажа.

Не рухнула. Аскольд вскинул руки, и из его ладоней ударил холод. Такой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Старик Горчаков наверняка сработал бы изящнее – втянул снег через окна с улицы, вместо того, чтобы собирать влагу из воздуха, сжигая резерв – но и его сын не оплошал. Прямо на моих глазах от пола до балки выросла мутно‑голубая ледяная колонна – неровная и с трещинами внутри, зато толстая, чуть ли не в обхват. Потолок хрустнул, просел еще на пару сантиметров – и замер.

Колонна держала. Четвертый ранг – это вам не шутки.

– Эй! – Я огляделся по сторонам. – Где ты?

В ответ мне снова раздался детский крик – из‑за двери справа от лестницы.

– Давай туда, – скомандовал я. – Я наверх.

Аскольд кивнул, рванул к двери и высадил ее плечом. Дерево жалобно хрустнуло, с потолка снова посыпалась побелка, и я услышал кашель, а потом – голос:

– Давай руку, быстро!

В комнате оставлась девчонка лет семи – я успел разглядеть мелькнувшую в пыльном полумраке фигурку в платьице, прежде чем Аскольд подхватил ее и потащил к выходу.

А я рванул наверх. Лестница скрипела и при каждом шаге шаталась из сторону в сторону – ступени просели, перила оторвались от стены и висели на одном гвозде. За шиворот сыпалась труха, и золотистое свечение пробивалось сквозь щели в потолке, заливая пыльный воздух теплым мерцанием – а на втором этаже пыль стояла стеной.

Тварь оказалась в дальней комнате. Точнее – в том, что от нее осталось. Перекрытия провалились вместе с чердаком: доски, куски кровли, дранка, помет с голубиной колонии – все это рухнуло вниз, и посреди этой кучи, в ореоле сияющих перьев, лежала огромная птица.

Размером с упокоенную Аскольдом ледяная чайку… Нет, все‑таки поменьше – и совсем другая. Ни когтей, ни зубов – тонкие лапы и длинный изящный клюв годились для охоты разве что на совсем некрупную дичь, да и за зайцами загадочная птица наверняка не гонялась – попробуй поймай кого‑нибудь с перьями в хвосте длиной с мою руку и такой иллюминацией.

Птица горела – но не тем огнем, к которому я привык. Это пламя не жгло, а согревало: мягкое, золотистое, ласковое, как утреннее солнце. Оно текло по оперению волнами, пульсировало – и от него по комнате разливалось тепло, от которого хотелось не отшатнуться, а наоборот – подойти ближе.

– Жар‑птица, – прошептал я, осторожно шагнув вперед.

Слово всплыло само – я наверняка видел его какой‑нибудь книге, когда глотал одну за другой в военном госпитале. Золотое перо, волшебный сад… Тогда это казалось просто красивой историей для детей, но сейчас, глядя на сияющее создание среди обломков крыши, я вдруг понял, откуда эти сказки взялись.

Птица была ранена. Не просто тяжело – смертельно. Подойдя поближе, я увидел отверстия от пуль: два на груди, одно на крыле, и еще одно – у основания шеи. Кровь, алая и густая, уже натекла лужей под обломки. В отличие от хищницы‑чайки, эта тварь не получила от Тайги крепкой брони – и нескольких выстрелов оказалось достаточно.

Жар‑птица не пыталась нападать. Только смотрела на меня – одним глазом, круглым и темным, с золотистой радужкой. Взгляд был спокойным. Не испуганным, не злым – просто усталым.

Будто тварь уже знала, что умирает.

Я подошел. Присел на корточки – осторожно, не делая резких движений, хотя никакой угрозы уже не было. Протянул руку, коснулся шеи, и по пальцам тут же разлилось тепло. Живое, пульсирующее, будто сердце билось прямо под оперением.

Птица дрогнула. На мгновение вспыхнула ярче – и погасла. Тело обмякло. Глаз закрылся.

А потом аспект хлынул в меня.

Не каплями, не ручейком – потоком. Таким горячим и мощным, что я даже успел подумать, что это все же Огонь. Жгло так же – от кончиков пальцев до самого нутра, до Основы, которая распахнулась навстречу чужой магии, чтобы успеть захватить побольше.

Поднявшись на ноги, я стоял, держась за стену и ничего не видя. Может, минуту, а может, целую вечность, пока гул в ушах не смолк, а комната с мертвой жар‑птицей не перестала вращаться. Основа справилась, переварила аспект, и Жизнь снова улеглась рядом с Огнем и остальными – но теперь заняла куда больше места, чем прежде.

И оставила внутри не только трофей Одаренного. В первый я не взял чужую силу в бою, а получил в подарок, будто умирающая птица сама желала отдать мне свою магию. На мгновение я даже почувствовал что‑то вроде сожаления.

Но сейчас для него не место и не время. Судя по звукам, доносящимся с улицы, живым моя помощь нужнее.

Когда я спустился, вокруг дома уже суетились люди: кто‑то растаскивал обломки кровли, упавшие на мостовую, кто‑то подпирал покосившуюся стену бревном. А невесть откуда взявшийся мужик в полушубке из овчины вполголоса ругал таежных тварей, показывая пальцем на окна на втором этаже.

Видимо, подобное жителям Орешка было уже не в новинку.

Девочка, которую вытащил Аскольд, сидела на крыльце соседнего дома, закутанная в одеяло, а рядом стояла женщина и гладила ее по голове. Дед в одном валенке пристроился тут же, прижимая к груди свой узел. А чуть дальше на лавке у стены сидели еще двое – мужик со скрюченной ушибленной рукой и парень с рассеченным лбом – и над ними склонились две фигуры в белоснежных одеяниях.

Ни одной машины поблизости, кроме нашей, не было – даже урядники еще не подоспели. Служительницы Матери явились раньше всех.

Первую я видел впервые: молодая женщина с покрытой головой склонилась над парнем и промокала ссадину на лбу то ли бинтом, то ли просто тряпицей. В ее неторопливых движениях не было ничего необычного, но мне почему‑то казалось, что кровь остановилась куда быстрее, чем положено.

Вторую же служительницу я узнал сразу. Матушка Серафима уже закончила с раненым и теперь разговаривала со старушкой, у которой тряслись руки. Спокойно, негромко – так успокаивают ребенка, который упал и ободрал коленку. Та понемногу приходила в себя, и я не смог бы сказать наверняка, что именно сработало – Дар или просто голос, наполненной силой совсем иного рода.

Диакониса ничуть не изменилась с нашей последней встречи – те же белоснежные волосы, то же лицо без возраста. И одета она была точно так же, как осенью: легкая ткань, никакого меха, никаких уступок морозу. Будто изнутри ее грело что‑то более могучее, чем холод зимы на Пограничье.

– Доброго дня, матушка. – Я приблизился, на ходу отвечая кивком головы на поклоны людей. – Вот уж не думал, что встречу вас за стенами храма.

Диакониса подняла глаза. Узнала – и на мраморном лице вдруг проступила улыбка.

– Наш труд – не только молитвы, князь. – Она повернулась ко мне. – И порой трудится приходится и здесь, на улицах.

– И вам не страшно? – Я кивнул в сторону полуразрушенного дома. – Когда тут такое творится?

– Я могу за себя постоять, – спокойно ответила диакониса. – Может, в это непросто поверить, князь, но моя сила куда ближе к твоей, чем к умениям целителя. Мы женщины – но мы воины. Хоть наше оружие и не меч.

Я покосился на послушницу, которая стояла над парнем с рассеченным лбом. Тряпка в ее руках уже не промокала кровь – потому что крови больше не было. Рана затянулась, оставив лишь едва заметную полоску – шрам, тонкий и розовый, будто двухнедельной давности.