Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Я кивнул и устроился. На стуле – одно кресло занял Годунов, второе стояло к нему слишком близко, а сажать Аскольда рядом с Зубовым не хотелось. Парень и так стоял хмурый, как туча, уже готовая взорваться бураном.

– У Константина Николаевича есть к нам дело, которое, по его словам, не терпит отлагательств, – продолжил Орлов. Ровным служебным голосом, будто зачитывал протокол, а не вел беседу. – Прошу, ваше сиятельство. Излагайте.

Зубов кивнул, подобрался и шагнул от окна к креслу рядом с Годуновым. Сел – и в одно мгновение превратился из перепуганного человечка в собранного и серьезного дельца. Его сиятельство никогда не был силен в бою или магии, зато среди судебных тяжб, бумаг и прочего крючкотворства почувствовал себя вольготнее некуда.

Хотя последний месяц для него явно выдался не из легких. Зубов будто состарился лет на десять. Не повзрослел, а именно состарился, превратившись из вертлявого белобрысого парня в человека, которого жизнь мяла и не отпускала. Волосы поредели и висели тусклыми прядями, скулы заострились, под глазами залегли тени, и даже костюм сидел так, будто его шили на кого‑то покрупнее. Прежними остались только глаза – цепкие, подвижные и просчитывающие, будто за каждым зрачком прятались крохотные циферки.

Зубов был готов сражаться. Своим оружием – раз уж обычным у отца и братьев не вышло.

– Что ж, полагаю, всем присутствующим известно, зачем я здесь. Мой род требует справедливого суда.

Зубов выдержал паузу. Может, и не театральную, но вполне увесистую. Посмотрел на Орлова, потом на меня, опустил руки на колени, где уже покоилась толстенная папка с документами – и продолжил чуть громче.

– Князь Костров силой захватил Гатчину – вотчину нашего рода. Людей разоружили и выгнали. Имущество разграблено. Мой старший брат Платон Николаевич убит – лично князем Костровым, у ворот собственного дома. – Зубов будто читал по бумажке – явно заучил жалобную речь заранее, а не сочинял на ходу. – Убит без суда, без вызова на поединок, без каких‑либо оснований проявить подобную жестокость. При свидетелях. Если вам будет угодно, судари, я могу поименно…

– Благодарю, Константин Николаевич, – поморщился Орлов. – Прошу вас, переходите к сути. Мы ведь не собираемся просидеть здесь до ужина, не так ли?

– Как вам будет угодно, Павел Валентинович. – Зубов чуть поджал губы. Видимо, в его представлении мы должны были непременно дослушать все до конца. – На основании всего вышеизложенного я требую, чтобы Костровы немедленно освободили Гатчину. И выплатили виру за убийство моего брата. В том случае, если вы желаете провести процесс, хоть я, признаться, и не вижу в этом необходимости – назовите дату.

Орлов едва заметно улыбнулся. Откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столу – и посмотрел на Зубова так, что мне сразу стало понятно: в гробу он видел все эти требования, процессы, а заодно и самого истца с Годуновым вместе.

И никакую дату называть, конечно же, не собирается.

– Благодарю за изложение, Константин Николаевич. Дело принято к сведению. – Орлов вздохнул и с почти искренним сожалением добавил: – Однако рассматривать его я не стану.

– Что?..

– Не мой уровень. К сожалению. Споры между владетельными князьями – прерогатива государя. – Орлов говорил спокойно, размеренно, будто разъяснял бестолковому новобранцу‑уряднику детали его новой службы. – Но я, разумеется, передам материалы в канцелярию его величества со всеми необходимыми замечаниями. Случай непростой, однако, полагаю, ответ вы получите в установленные сроки.

Я едва сумел сдержать рвущийся наружу ехидный смешок. Ведь на этот раз любимое оружие Зубова сработало против него же самого – каждый в кабинете понимал, что на самом деле значит «в установленные сроки».

Месяцы. Может быть, год. Или, что еще вероятнее – никогда. Бумаги по делу непременно застрянут в Москве – причем задолго до того, как император вообще узнает об их существовании.

– Но это оправдание! – Зубов подался вперед, и на его щеках проступили красные пятна. – Вы обладаете всеми необходимыми полномочиями!

– Пусть так. – Орлов не стал спорить. – Но это ни в коей мере не обязывает меня решать вопрос, если есть хоть какие‑то сомнения. А их, поверьте, предостаточно. И раз уж вы, Константин Николаевич, вспоминаете о законе, только когда вам это удобно – почему бы закону не сделать то же самое?

Зубов поморщился, будто его угостили чем‑то в высшей степени невкусным, однако возражать не стал. Вместо этого он покосился на Годунова. Без намека на осторожность или просьбу – просто ждал.

И дождался.

– Должен сказать, я разочарован, Павел Валентинович. Удивительно видеть, как человек ваших достоинств отказывается выполнить свой долг перед короной и отечеством. Я ожидал иного, – проговорил Годунов. Негромко, но увесисто – так что каждое слово падало гулко, как камень в глубокий колодец. – Что ж, это ваше право. Однако я непременно прослежу, чтобы об этом узнали в Москве. Прослежу лично.

Не знаю, рассчитывал ли Годунов всерьез запугать кого‑то последствиями – с Орловым это определенно не сработало. Тот не дрогнул. Только чуть наклонил голову – скорее принимая к сведению, чем соглашаясь.

– И раз уж вы не желаете восстановить справедливость, Павел Валентинович, я вынужден сделать это сам. И данной мне отцом властью объявляю, что мы заключаем союз с родом Зубовых. Отныне вотчина Константина Николаевича – включая Гатчину, – Годунов перевел взгляд на меня, – находится под защитой моих людей. Со всеми возможными последствиями для тех, кто посмеет нарушить границы.

В кабинете стало тихо. Орлов посмотрел на Годунова долгим внимательным взглядом – будто пытался сообразить, действительно ли тот сказал именно то, что сказал.

– Полагаю, речь идет о протекторате, Федор Борисович? Должен сказать, мне еще не приходилось сталкиваться с подобным.

Мне тоже не приходилось. Но по тому, как Орлов это произнес, стало ясно: угроза настоящая, не блеф. Как и договор о союзе.

– Именно так, Павел Валентинович, – Вместо Годунова ответил Зубов. Изрядно окрепшим голосом – чужая сила за спиной придала уверенности. – Мы в своем праве. И если придется, будем решать споры так, как решали наши предки.

– Решать споры? – вдруг сказал Аскольд.

Я не успел его остановить. Да и, пожалуй, не стал бы.

– Решать споры – вы так это называете? – Парень говорил тихо, но в его взгляде уже плясали недобрые ледяные искорки. – Сжигать дома? Грабить соседей? Посылать наемников в чужие вотчины?

Зубов дернулся, как от удара. И покраснел так, будто его и правда только что отхлестали по щекам. Я почувствовал, как Основа под болтающимся на груди пиджаком наливается силой. Пусть не слишком выдающейся, но уже готовой сорваться с привязи. Его сиятельство, пожалуй, стерпел бы подобные слова от меня – но не от пацана неполных шестнадцати лет от роду.

– Закрой рот, мальчишка! – оскалился Зубов, вцепившись в подлокотники кресла. – Скажи спасибо, что тебя вообще сюда позвали – лишь по милости твоего покровителя!

Аскольд не ответил. Но и не отвел взгляда – а воздух вокруг его пальцев зарябил. Ледяные искры в глазах стали ярче, и в кабинете вдруг повеяло такой стужей, что Зубов невольно отодвинулся. Видимо, сообразил, что еще немного, и дело может дойти до того, с чем не поможет ни закон, ни союз со столичными князьями.

Только сила – которой у него не было.

– Довольно, судари! – Орлов поднялся, с грохотом отодвинув кресло. – Вы, кажется, забыли, где находитесь. Ратуша – не ристалище.

На несколько мгновений в кабинете воцарилась такая тишина, что я услышал, как щелкают часы. И не здесь, а где‑то в соседнем помещении, за толстой каменной стеной.

– Решение принято. Все документы будут оформлены и направлены, куда следует. Но если уж вы, судари, желаете продолжить беседу в таком тоне – извольте делать это в другом месте. – Орлов опустился обратно в кресло, попутно возвращаясь к служебному тону. – Не смею вас задерживать.