Позор для истинной. Фальшивая свадьба (СИ) - Юраш Кристина

Отец больше не появлялся в моей жизни.

Мать после этого превратилась в фурию, сотканную из истерики и желчи. Она срывалась на мне за каждый разбитый стакан, за каждый громкий звук.

— Если бы ты родилась сыном, он бы остался! — кричала она, тряся меня за плечи так, что зубы стучали. — Ты виновата! Это из-за тебя он ушел!

Я выросла с этим камнем вины в груди. С убеждением, что я — ошибка. Ошибка, которая стоила матери сердца.

Потом психологи, которые объясняли мне, что это был просто предлог. Что я не виновата в поведении взрослых. Что они инфантильные. Но это было так трудно принять…

Я возвращалась с очередной консультации на такси, пытаясь сдержать слезы, чтобы не реветь перед незнакомым человеком. Я помню, они так и стояли в моих глазах, когда на мгновенье я подняла их и увидела, что в нас летит другая машина. Я не успела закричать. Все случилось очень быстро.

Очнулась я не в реанимации и не в палате. А на роскошной кровати. Рядом в кресле спал мой будущий папа. Настоящий. Он переживал, что его дочке становилось все хуже, поэтому не отходил от кровати.

«Опасность миновала. Болезнь отступила. Она просто потеряла память!» — утешали отца врачи. «Но она жива!» — выдыхал он. «Она вспомнит. Все обязательно вспомнит…»

Я не вспомнила. Я выучила.

Он приходил домой каждый вечер. Он смеялся, пачкая усы чаем. Он учил меня различать сорта воска. Он любил меня просто за то, что я есть. За то, что я его дочь. Он стал моим искуплением, моим доказательством того, что со мной все в порядке.

И сейчас, глядя на его поседевшие виски, я поняла, что готова умереть, лишь бы не видеть боль в его глазах.

— Мы справимся, папа, — прошептала я, сжимая его руку в ответ. Мои пальцы были ледяными и дрожащими, его — сухими и горячими. — Мы всегда справлялись.

Но карета уже въезжала в ворота нашего особняка, и атмосфера здесь изменилась. Воздух, обычно пахнущий цветущим жасмином из оранжереи и сладким ароматом наших знаменитых ароматных свечей, теперь казался спертым, тревожным.

Слуги не выбежали встречать нас с привычной суетливой радостью. Они столпились у крыльца, бледные, опустившие глаза, перешептываясь, как листья на ветру. Слухи уже дошли даже до сюда. Они уже знали, что жених бросил меня перед алтарем.

Дворецкий, старый Бенедикт, встретил нас у подножья лестницы. Его лицо было непроницаемо, но руки, принимавшие мой плащ, предательски дрожали.

Едва мы ступили на мраморный пол холла, как из бокового коридора вылетел поверенный. Он был без шляпы, растрёпанный, с листом бумаги в руке, который он сжимал так, будто это был приговор.

— Господин Фермор! — выдохнул он, едва завидев отца. — Слава богам, вы вернулись! Вот... Вот пришло!

Глава 3

Отец резко выпрямился. Он взял письмо. Я видела, как его пальцы, обычно уверенные и твердые, слегка задрожали, касаясь плотной бумаги с сургучной печатью одного из крупнейших торговых домов столицы.

Он пробежал глазами строки. И побледнел. Так бледнеют люди, которые читают приговор. Цвет покинул его щеки, оставив тени под глазами. Письмо хрустнуло в его кулаке.

— Что там? — шепот вырвался у меня раньше, чем я успела испугаться. Мой желудок скрутило холодным узлом. — Папа, что случилось?

Он медленно поднял голову. В его глазах плескался ужас, который он отчаянно пытался скрыть за маской спокойствия.

— Ничего, Ди, — голос его звучал сдавленно, будто горло перехватило невидимой петлей. — Ерунда. Недоразумение. Всё хорошо, доченька. Иди отдыхай. Тебе нужно прийти в себя.

— Нет! — я сделала шаг вперед, и моя юбка прошелестела в тишине холла слишком громко. — Покажи мне. Я не ребенок. Я видела худшее сегодня, папа. Хуже уже не будет.

— С тебя достаточно боли на сегодня, — отрезал он, и в его голосе прорвалась сталь. Он посерел всем лицом, но гордо расправил плечи, словно пытаясь закрыть собой всю беду мира. — Это моя боль. Моя ответственность. Иди в комнату.

Он кивнул Бенедикту, и меня, словно маленькую девочку, повели по лестнице. Служанки, молчаливые тени, окружили меня в спальне. Они раздевали меня, расстёгивая крючки свадебного платья, снимая туфли, но ни одна не произнесла ни слова.

Изо всех сил я старательно прятала метку — символ моего позора. Она жгла и напоминала мне о нём.

Тишина была гуще обычного. Они боялись. Боялись меня, боялись будущего, боялись того, что витало в воздухе вместе с запахом воска, который вдруг показался мне запахом погребальной свечи.

Когда они ушли, закрыв за собой дверь на защёлку, я не легла.

Я сбросила тяжёлый шёлк халата, осталась в одной тонкой сорочке и босиком подошла к окну. Ночь давила на стекло, чёрная и беззвёздная, как моя душа.

И тут меня скрутило.

Метка, которую я так старательно прятала под кружевом манжета, вдруг вспыхнула с новой силой. Это был не просто жар. Это было что-то непередаваемое. Будто под кожу ввели раскалённую иглу и начали медленно, методично вращать её, затрагивая нервы, мышцы, кости.

Я вскрикнула, хватаясь за запястье, и согнулась пополам, опираясь лбом о холодное стекло окна.

— Нет... только не это... — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

Но тело не слушалось. Метка работала как яд, выжигающий разум. Волна жара прокатилась от руки вниз по животу, заставляя колени дрожать, а дыхание сбиваться.

В голове возник образ. Не его холодная маска презрения из зала, а нечто иное. Тепло его рук. Запах мороза и стали. Тяжёлый, властный взгляд, который раньше казался любовью, а теперь... теперь он звал.

Моё тело вспомнило каждое его прикосновение. Кожа горела там, где он касался меня утром. Мне захотелось, чтобы он был здесь. Прямо сейчас. Чтобы он обнял меня, прижал к себе, заглушил эту боль своим жаром. Чтобы его голос, такой жестокий час назад, прошептал мне что-то нежное. Я хотела его. Так сильно, что словами не передать…

— Какая же я дура... — всхлипнула я, сползая по стеклу на пол. — Какая жалкая, слабая дура.

Глава 4

Слёзы лились ручьём, размывая отражение в окне. Я смотрела на своё горящее запястье, где золотой узор пульсировал в такт бешеному стуку сердца.

Почему я не показала её?

Мысль эта жгла сильнее самой метки.

Если бы я крикнула тогда. Если бы я задрала рукав и показала всем этот проклятый знак... Всё было бы иначе.

Свадьба бы состоялась. Гости бы ахнули и замолчали. Отец бы улыбнулся сквозь слёзы облегчения. А я... Я была бы в его объятиях. Не униженной, не брошенной, а желанной. Истинной.

Метка требовала единства. Она кричала каждой клеткой моего существа: «Он твой. Иди к нему. Отдайся ему. Он — твоя судьба!».

Я кусала губу до крови, пытаясь унять дрожь в теле.

Но он назвал меня игрушкой. Сказал, что я — второй сорт. Он не любил меня. Он просто играл со мной!

Физическое желание сталкивалось с ледяным комом унижения, разрывая меня на части. Мне хотелось выть от этой невозможности. Хотелось позвать его, и одновременно хотелось убить его, лишь бы прекратилась эта пытка.

— Я ненавижу тебя, — прошипела я в пустоту комнаты, сжимая руку так, что ногти впивались в светящуюся кожу, пытаясь заглушить боль новой болью. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня хотеть тебя после всего, что ты сделал!

Метка ответила болезненным толчком, словно смеясь надо мной. Её не волновала моя гордость. Она не беспокоилась о моих принципах. Она была древней, голодной магией, которая хотела только одного — соединения. Тел. Душ. Всего и сразу.

Я лежала на холодном полу, свернувшись калачиком, и рыдала, чувствуя, как внутри умирает часть меня, которая ещё надеялась на счастье. Та, что осталась, была твёрдой, холодной и отравленной сознанием того, что моё собственное тело предало меня.

— Ничего, — прошептала я. — Я справлюсь. Я смогу это преодолеть!