Истинная для мужа - предателя (СИ) - Юраш Кристина

— Ты думаешь, я не видел, как ты задыхалась после того, как вернула жизнь тому мальчику? Ты думаешь, я не слышал, как твоё сердце замедлялось, пока ты платила за чужую жизнь своей?

Его пальцы скользнули ниже — к ключице, к знаку, пульсирующему под кожей.

— Ты — моя. И если тебе придётся умереть, чтобы спасти кого-то — это будет мой выбор. Не твой. Ты не умеешь распоряжаться своей жизнью. Поэтому я забираю ее себе. Поняла?

Я задохнулась. Не от страха. От странного, грязного тепла, что разлилось внизу живота. От осознания: даже в этом — в его жестокости, в его владении — есть что-то, что заставляет мою кровь петь.

— Ты доигралась, — прошептал он, и в его голосе не было гнева. Только усталость. Усталость бога, который слишком долго терпел смертную дерзость.— Я просто запру тебя. Привяжу.

Я увидела кровь на его манжете.

— У тебя кровь, — произнесла я.

— Это не кровь. Это я разлил вино, — резко, словно пощечина, произнес муж, пряча руку за спиной.

Он отпустил меня и сделал шаг к двери.

— Не выпускать ее! — послышался приказ. — Я убью того, кто ее выпустит!

Дион резко вышел из комнаты. Нет, вылетел. Словно боясь, что если останется здесь хоть на мгновенье, не сдержится.

— Я не выпущу тебя, — сказал он через дверь. — Даже если придётся приковать цепью к кровати. Даже если ты будешь ненавидеть меня каждую ночь.

Я бросилась к двери и ударила по ней рукой. Беспомощно. Бессильно.

— Джордан, — прошептала я, слыша шаги за дверью. — Джордан, милый, выпусти, а?

— Госпожа, я не могу, — прошептал голос дворецкого. — Я видел, какой ценой вам достается спасение… И я… Я хоть и люблю вас, как дочь, но здесь я совершенно согласен с хозяином. Вы уж простите…

Я уперлась лбом в дверь, понимая, что я теперь узница в собственном доме.

Глава 72. Дракон

Я вошел в кабинет и закрыл дверь на ключ. Я даже дёрнул ручку, чтобы убедиться, что никто не сможет открыть её снаружи.

Взяв в руки маску, я почувствовал приступ ревности. И тут же швырнул её обратно на стол. Я знал, что уже вечер. Что сейчас должен прийти к ней и молча сесть в кресло. Знал, что сейчас я буду писать ей ответы на её маленькой ладошке. Но я пока не мог. Меня ещё трясло.

Я запер её. Я применил силу. Я еле сдержался. Я не в том состоянии, чтобы держать себя в руках. Сейчас я попытаюсь успокоиться, и тогда я приду к ней в комнату.

Что же я творю!

Я спрятал лицо в руках, задыхаясь от собственной ярости и собственного желания. Это тупик. Она никогда не простит меня. Никогда. Сейчас — тем более.

Но сейчас… сейчас я задыхаюсь. Я уже не могу дышать, когда она смотрит сквозь меня.

А когда она смотрит на того, кто прячется под маской телохранителя —

в её глазах — тепло.

И я завидую.

Завидую самому себе.

Под маской я — никто. Просто тень. Но именно эта тень может коснуться её щеки. Может вытереть слёзы. Может писать на её ладони, как будто мы — два нищих, делящих последний кусок хлеба. А герцог Остервальд? Он может только держать её за руку на балу, как трофей. Он может только целовать шею, где пульсирует знак, но не сердце. Он — хозяин. А тень — мужчина.

От ярости, бурлящей во мне, я схватил чернильницу изо всех сил швырнул её в стену.

Не от желания. От стыда. От того, что я — чудовище, которое пытается выглядеть человеком.

Я схватил чернильницу — тяжёлую, серебряную, с гербом Остервальдов — и швырнул в стену.

Стекло взорвалось. Чёрные брызги полетели, как слёзы. Я ведь больше не умею плакать. Я разучился.

Следом — стул. Потом — подсвечник. Потом — всё, что попадалось под руку.

Потому что боль внутри была сильнее, чем долг. Сильнее, чем гордость. Сильнее, чем имя, которое я ношу, как цепь на горле. «Остервальд». Я дёрнул ворот, словно пытаясь его ослабить. Словно это даст мне право на вдох.

Я подошёл к шкафу — тому самому, что не открывал с момента смерти отца. Тут были летописи семьи и прочее, что вызывало у меня отвращение.

Отец всегда держал на замке, словно оберегая сокровищницу. Он всегда кичился памятью предков, их деяниями и гордился тем, что он — Остервальд. Он хотел, чтобы я тоже гордился этим.

Я вспомнил, как однажды стоял десятилетним мальчишкой и знал, что там спесь, гордость и презрение, облачённое в буквы. Один раз я зашёл в кабинет. Отца не было, но шкаф был открыт. И я решил подойти к нему и посмотреть, что там. Просто детское любопытство.

«Не трогай! Рано тебе ещё!» — слышал я в памяти голос отца. А створка приоткрылась его рукой.

Но сейчас я уже не десятилетний мальчик.

Я открыл его, просто вырвав створку. Схватил с полки первую книгу, которую видел в руках отца тысячу раз. Серая обложка. Потрёпанная. Без названия.

И в ярости швырнул её в стену.

Книга ударилась об стену, упала и раскрылась. Я хотел взять следующую, но замер, видя что-то, чего не ожидал.

Я бережно поднял книгу, глядя на вырезанные страницы. Мой взгляд упал на нож для конвертов, лежащий на столе. Страницы аккуратно были вырезаны в форме прямоугольника, а в этом прямоугольнике — портрет в золотой рамке. В лёгкой ажурной золотой раме и сухой цветок. Портрет первой жены моего отца. На полях слова, написанные его рукой. Его почерк. Ровный, чёткий. «Люблю тебя… Я не могу без тебя…. Ты для меня всё…».

Я сглотнул, глядя в её счастливые смеющиеся глаза, на её ямочки на щёчках. И память тут же воскресила образ отца, стоящего возле окна с этой серой книгой в руках. Его рука, которая складывала её на полу, как только я входил. Ключ, который проворачивался в замке, словно запирая тайну.

Тайну его сердца.

Он всю жизнь любил свою первую жену.

«Сынок, послушай. Люди — это ресурс!» — звучал его голос. И в этот момент я помню книгу в его руках. Эту самую.

Даже будучи женатым на моей матерью — он молился на эту женщину.

Он не женился после её смерти не потому, что «наследник есть». А потому что сердце его уже было похоронено.

Я сглотнул и поднял глаза на портрет отца. Холодный, гордый герцог смотрел на мир презрительным взглядом, как и положено Остервальду.

— Ах ты… Старая циничная тварь, — прохрипел я, поднимая глаза на его портрет над камином.

Холодный. Гордый. Бесстрастный.

Как будто он и правда верил в то, чему учил.

Мои пальцы сжали книгу так, что кожа на костяшках побелела.

Чешуя вспыхнула по предплечью — не от гнева. От боли. От осознания.

Он учил меня не любить.

Потому что боялся, что я узнаю правду: любовь — это не слабость. Это приговор. Он сам любил. Сам страдал. Сам прятал свои чувства. И не позволял этого делать мне.

— Ты рассказывал сыну о том, как важно смотреть на людей как на вещи, наказывал за слёзы, за то, что он привязывался к людям, а сам… — У меня не хватило слов, чтобы выразить всё возмущение.

Я сделал шаг вперёд, хрустнув какой-то статуэткой с каминной полки.

— …Часами сидел или стоял с книгой, в которую поместил портрет своей первой жены! — прорычал я. — Любимой жены! Вот почему ты не женился после смерти мамы. Ты получил наследника и решил оставить всё как есть. Ты не любил её никогда не потому, что она — человек. А потому что ты любил другую! И при этом сам учил никого не любить!

Я опустился на пол. Обхватил голову руками.

И впервые за всю свою жизнь не сдержал рёва. Он вырвался из груди, как пламя из пасти, и стены задрожали. Чешуя расползлась по лицу, по шее, по рукам — не как защита. Как признание. Я больше не герцог. Я — зверь, который любит. И это — мой приговор.

— Ты знал, — прошептал я, голос дрожал, как у того самого мальчика, что рыдал над Мартой. — Ты знал, что такое любовь. И всё равно заставил меня поверить, что это — позор. Что любить человека — это позор для дракона. Ты не просто прятал любовь. Ты совершал ересь. Тайный культ одной женщины — в доме, где люди — ресурс.