Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав

— Если бы мы не стучали, — отрезал я, глядя на него сверху вниз, — деревня осталась бы без воды. А твой друг Бартоло слетел бы с должности старосты, потому что бабы его бы живьём съели.

Я отвернулся, глядя на бухту. Чайки кружили над водой, высматривая добычу. Мир жил своей жизнью, и эта мелкая грызня казалась ничтожной и далёкой от реальных проблем.

— Мне плевать на твою гордость, Тито, — бросил я через плечо. — И делали мы это не ради тебя. Сын Бартоло попросил помощи, а я помог. Точка. Если тебе от этого тошно — твои проблемы.

— А меня, значит, никто не спросил… — проворчал он, ссутулившись. Злость уходила из него, оставляя горький осадок. — Всё решили за спиной. Как с ребёнком малым или с умалишённым.

— Тебя спрашивать было не о чем. Ты в тот момент уже не здесь был, — жестоко, но честно напомнил я.

Тито дёрнулся, словно от пощёчины, упёрся палкой в землю, пытаясь встать, чтобы, видимо, сказать мне что-то в лицо, но тело подвело — ноги подогнулись, колено подвернулось, и старик начал заваливаться набок, на землю.

Я шагнул вперёд, подхватил его под локоть, не давая упасть. От него пахло старым потом, лекарственными травами Норы и кислым духом болезни.

— Пусти… — просипел кузнец, пытаясь вырваться, но сил не было.

Я без церемоний усадил его обратно на лавку.

— Сиди, — рыкнул я.

Метнулся к бочке с питьевой водой, зачерпнул ковшом, вернулся.

— Пей, — сунул ковш в руки. Вода плеснула через край на его штаны.

Тито дрожащими руками вцепился в деревянную ручку. Пил жадно, давясь, вода текла по подбородку, по тряпкам на шее. Я стоял над ним, чувствуя смесь брезгливости и жалости.

Когда тот напился и опустил ёмкость на колени, я опёрся рукой о столб навеса, нависая над ним.

— Слушай меня, Тито, — сказал ровно. — У меня нет времени на твои истерики. И нет желания выслушивать претензии. Если это всё, зачем ты пришёл — убирайся. Иди домой, отлёживайся, жалей себя дальше, но не трать моё время.

Тяжёлое молчание повисло между нами, разбавляемое его сиплым дыханием. Старик смотрел в ковш. Я уже собрался развернуться и уйти в кузню, но что-то в его позе заставило меня задержаться.

Его плечи мелко дрожали.

— Или… — я прищурился. — Или ты хочешь что-то сказать? Так говори уже. Рожай слова, Тито, пока я не ушёл.

Старик медленно поднял голову — в глазах больше не было злости — там была пустота. Он открыл рот, но звук не шёл — видимо, боролся с собой.

Тито сглотнул, и кадык дёрнулся под грязными бинтами. Отставил ковш на лавку.

— Ты прав, северянин, — прохрипел кузнец, глядя мимо меня, в сторону моря. — Я тебе жизни не давал — это правда. Всегда волком смотрел, в таверне языком мёл, сплетни пускал, как гниль по воде… Думал, ты пришёл моё место занять. Хлеб отобрать.

Старик замолчал, собираясь с силами. Каждое слово давалось ему с боем — не только из-за сорванного горла, но и потому, что признавать свою гниль вслух всегда больнее.

— А когда прижало… — Тито криво усмехнулся, обнажая пожелтевшие зубы. — Рыжий твой с того света вытащил. Ты вот… цепь эту проклятую сковал. Просто так. Не ради меня, пусть ради Бартоло, но… имя-то моё спас. И теперь заказы снова несут — люди верят. А я сижу тут, как побитая шавка, и даже молот поднять не могу.

Кузнец тяжело вздохнул, упёрся ладонями в колени и, кряхтя, начал подниматься. Я не стал помогать, если хотел встать сам — пусть встаёт.

Тито выпрямился, покачиваясь, и впервые за пять лет посмотрел мне в глаза.

— Прости, Кай, — буркнул он грубо.

Его рука — широкая, с въевшейся угольной пылью, такая же рабочая, как моя — неуверенно потянулась ко мне.

Я смотрел на эту ладонь секунду. Странно — не чувствовал ни торжества победителя, ни облегчения, ни радости. Внутри было пусто и тихо, как в остывшем горне. Просто факт: вражды больше нет. Узел развязан.

Протянул свою руку и коротко сжал его ладонь.

— Забыли, — сказал ровно. — Живи, Тито.

Старик кивнул, пряча глаза, и уже развернулся, чтобы уйти, ковыляя к тропе.

— Постой, — окликнул я.

Кузнец замер, не оборачиваясь.

Мысль о Пьетро кольнула сердце неожиданно остро. Я смотрел на сгорбленную спину старика и понимал: это мой единственный шанс.

— Я могу уехать, — произнёс, глядя кузнецу в затылок. — Скоро. Может, надолго, а может, и насовсем — не знаю.

Тито медленно повернулся, брови поползли вверх, собирая морщины на лбу.

— Уехать? — переспросил тот сипло. — Ты? Отсюда?

— Не об этом речь, — оборвал я. — Дело в мальчишке — в Пьетро.

Шагнул к нему, понизив голос.

— Пацан толковый — руки растут откуда надо, огонь чувствует, металл слышит. Он полюбил это дело, Тито. По-настоящему. Мне больно бросать его на полпути, а с собой взять не могу — дорога может быть… не для детей.

Тито хмыкнул, щурясь на солнце.

— И что ты хочешь?

— Возьми его к себе, — сказал твёрдо. — В подмастерья. Официально. Пусть смотрит, уголь таскает, мехи качает. Учи его.

Старик, услышав это, вдруг издал звук, похожий на карканье вороны.

— Кому нужен мастер Тито после мастера Кая? —развёл руками самоуничиженно. — Мальчишка же смеяться будет. Он видел, как ты работаешь. Видел, что ты умеешь. А я что? Кривые гвозди да ржавые якоря?

— Вот и докажи ему, — перебил я, глядя жёстко. — Докажи, что ты тоже чего-то стоишь. Ты полвека у горна простоял. В этой деревне каждый второй засов твоими руками сделан, каждая петля. Твой отец ещё тут ковал.

Я подошёл вплотную.

— Ему не нужны шедевры, Тито. Ему нужно ремесло — честная, добротная работа. Основа. Ты это можешь. Только одно условие… — мой голос стал стальным. — Если тронешь его, если хоть раз ударишь или сорвёшь злость — я узнаю. Даже с того света достану. Учи, но не смей ломать. Понял?

Тито смотрел на меня долго, жуя губами. В мутных глазах что-то менялось — словно искра попала на тлеющий трут. Он выпрямился, насколько позволяла больная спина.

— Возьму пацана, — буркнул кузнец наконец. — Чего ж не взять. Руки нужны.

Он помолчал, поправил тряпку на шее и добавил тихо, но отчётливо:

— И к бадяге этой… к вину больше не прикоснусь — хватит, напился. Ну его в бездну.

Это прозвучало не как обещание мне, а как клятва самому себе.

— Добро, — кивнул я.

Больше говорить было не о чем. Тито развернулся и медленно, припадая на левую ногу, побрёл по каменистой тропе. Я смотрел ему вслед, пока сутулая фигура не скрылась за поворотом скалы.

Странно. Старая вражда рассыпалась в прах, не оставив следа. Но судьба Тито меня не трогала — выкарабкается, хорошо, нет — его выбор. А вот за Пьетро стало чуть спокойнее. Я оставил что-то после себя — не только железки, но и шанс для мальчишки.

— Кай! — громовой голос Ульфа донёсся из глубины кузни, перекрывая шум прибоя.

Великан высунул чумазую голову из дверного проёма, сияя улыбкой во все тридцать два зуба.

— Помирились? Ну⁈ Помирились?

Я невольно усмехнулся, качая головой.

— Помирились, медведь, помирились… Давай работать, железо стынет.

К вечеру мы закончили.

Якорь лежал на полу — остывший, чёрный от масла и крепкий, как скала. Трещина исчезла, швы зачищены. Честная работа, за которую не стыдно взять деньги.

Только вот забирать его никто не спешил. Ни Доменико, ни вестей от Брока, ни обещанных материалов от Ромуло. Солнце скатилось к горизонту, окрашивая море в багровые тона, а тропа из Мариспорта оставалась пустой.

— Ульф домой, — прогудел великан, вытирая руки тряпкой — зевнул так, что челюсть хрустнула. — Ульф строгать рыбку будет для Бьянки.

— Иди, — кивнул, устало опираясь на верстак. — Отдыхай, друг. Заслужил.

Великан протопал к своей хижине, насвистывая какой-то простой мотив. Я остался один — тишина не успокаивала, ожидание давило на плечи тяжелее кувалды.

Я вышел наружу, к бочке с пресной водой. Плеснул в лицо, смывая копоть и солёный пот. Вода обожгла холодом, ненадолго прогоняя тяжесть в голове.